ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Хорошо, поехали дальше. – Бакстер перелистнул страницу. – Лаво на треть француженка, на треть афроамериканка, и еще в ней течет индейская кровь.

– Краснокожая? Мулатка? – опять встрял Боулс.

– Не совсем, – отозвалась я. – Мулаты в Америке – помесь негров с индейцами. Их много в западной Луизиане и восточном Техасе. А Талия Лаво – сабинка. Это такая небольшая местная этническая группа. В округах Лафурш и Тербон они составляют основу населения.

– Слушайте, я никогда в жизни не догадался бы, что она цветная, – сказал Боулс.

– А я никогда не догадался бы, что в ее жилах течет индейская кровь, – вторил ему Кайсер.

– И тем не менее это так, – сказал Бакстер. – Том, давай Лаво!

Это была уже другая фотография. Не та, которую нам показали раньше. Если там Лаво показалась мне симпатичной, то здесь она была просто красавица. Поразительный контраст между белизной кожи и иссиня-черными волосами.

– Мисс Гласс, вы там бывали, вы и рассказывайте, – предложил Бакстер.

– Сабины промышляют охотой и рыбалкой. Под рыбалкой я понимаю в первую очередь ловлю креветок. Живут в лачугах вдоль протоков, которые впадают в Мексиканский залив. Скорее всего своим родным языком она считает французский, так у них заведено. С английским местные дети впервые сталкиваются в школах. Они исповедуют католичество, но не каноническое, а преломленное сквозь призму собственных языческих поверий. Говорят, некоторые их обряды отдают вудуизмом. Среди сабинов встречаются случаи кровосмешения. Среди них есть не только белокожие, как эта женщина, но и очень смуглые люди с курчавыми волосами, как у африканцев. Сабины – народ суровый, но при этом обожают музыку и танцы. Живут кланами. Все проблемы пытаются решить между собой сами, не обращаясь к властям. В восьмидесятых дали отпор вьетнамцам, которые хотели наладить по соседству добычу креветок. Брали на абордаж их суда, учиняли перестрелки. Все газеты про это тогда писали.

– Очень интересно, мне и добавить-то теперь по Лаво почти нечего, – заметил Бакстер. – Впрочем… Насколько нам удалось выяснить, рисовать она нигде не училась. Просто однажды стала малевать что-то в альбоме, и у нее сразу получилось неплохо. Впоследствии занялась живописью всерьез. В основном писала акварельные пейзажи, шатаясь с мольбертом по родным протокам. Добиралась и до залива. В десятом классе бросила школу, а в семнадцать отправилась искать счастья в Нью-Йорк.

– Как и Уитон, – тихо проговорила я.

– Именно. Как и у юного Уитона, дела у нее не складывались. Зарабатывала как придется: официанткой в ресторане, уборщицей и смотрительницей в музеях, а один знавший ее в те годы искусствовед слыхал будто бы, что она выступала в стриптизе. Не знаю, насколько этому можно верить. Зато достоверно известно, что Лаво работала натурщицей у студентов Туланского университета и порой позировала обнаженной. Про нее также ходят упорные слухи, что она лесбиянка.

– И этим слухам можно верить? – спросила я.

– Не знаю. Мы не хотели расспрашивать на сей счет студентов, чтобы не поднимать лишнего шума. Необходимо, чтобы завтрашний визит к подозреваемым явился для них полной неожиданностью. В наших руках фактор внезапности, который мы обязаны использовать на сто процентов.

– А какова главная сюжетная линия картин Лаво? – спросил Кайсер. – Обнаженные женщины, надеюсь?

– Ничуть не бывало. У нее странное увлечение: она просится на постой к абсолютно чужим людям и, пожив у них немного, делает зарисовки их повседневного быта.

– Так поступали некоторые фотографы-документалисты в шестидесятых, – вспомнила я. – Гордон Паркс, в частности.

– Все свои картины она пишет за один присест, – продолжал Бакстер. – Пресса Талией живо интересуется; впрочем, цены ее творчеству это не особенно добавляет. Ее заработок не идет ни в какое сравнение с деньгами Смита и Уитона.

– А сколько все-таки? – спросил Кайсер. – Хоть по тысяче долларов за холст ей дают?

– Ее нынешняя планка – семь сотен.

– А у Леона Гейнса? – вспомнила я про уголовника.

– Кто-то заплатил за одну его картину пять тысяч. В принципе, Гейнс мог бы жить на средства от продажи своих холстов, если бы не ужасные долги, в которых он погряз. Трудно найти в университете человека, которому он не был бы должен. И потом… один из его прежних сокамерников сообщил, что в «Синг-Синге» Гейнс пристрастился к героину.

– Создается впечатление, что Лаво и Гейнс откровенно бедствуют, – задумчиво проговорил Кайсер. – А между тем художник, написавший «Спящих женщин», заработал на этом миллионы.

– Да, Джон, неувязочка.

Наконец подал голос и доктор Ленц:

– Я ставлю на Уитона и Фрэнка Смита. Точнее, на кого-то из них. С деньгами у них все в порядке. Думаю, им не составило бы труда укрыть от любопытных взоров и более серьезные средства. Что же до Гейнса… Он жесток, маргинален и отбывал срок за изнасилование. Все это, казалось бы, говорит против него. С другой стороны, я не верю, что он и есть наш искомый преступник. Уж слишком все просто. Тот, кого мы ищем, – хитрый, изощренный, неуловимый злодей. Боюсь, он даст Гейнсу сто очков вперед.

– А Лаво? – спросила я.

– Я уже говорил, что на нее не стоит тратить время. Она женщина. Этим все сказано.

– А я снова повторяю, что отработать необходимо всех! – жестко проговорил Кайсер. – После нашей поездки на Кайманы я почти уверился, что Марсель де Бек в этом так или иначе замешан. Гейнсу и Лаво вовсе не обязательно быть миллионерами. Отчего не допустить, что де Бек все организует и забирает себе главный куш, а художника привлекает за гроши в качестве банального наемного работника? В этом случае Гейнс и Лаво имеют все шансы быть причастными к похищениям.

– Если де Бек в этом замешан, зачем ему было привлекать к своей персоне лишнее внимание ФБР и отказывать в предоставлении картин на экспертизу? – возразил Ленц. – Мало того, ставить ФБР условия относительно доступа к картинам?

– Он упивается тем, что мы не можем до него добраться. Он нас не боится.

– Не боится, это точно, – подтвердила я. – Ну хорошо, с Гейнсом, допустим, понятно. Но Талия?! Какой у нее может быть мотив? Неужели вы всерьез думаете, что женщина будет писать картины с трупов?

– Почему бы и нет? Мы с ней еще не беседовали, давайте сначала поговорим, а потом будем строить предположения, – сказал Кайсер. – С Лаво не все так просто, как кажется. Мне известно, например, что представители малых народов, как правило, всю жизнь проводят в родных местах. Это самые оседлые люди на земле.

– Верно.

– Так какого черта ее понесло в Нью-Йорк? Вы полагаете, она грезила славой знаменитого художника? А может, просто сбежала от чего-то? – Кайсер перевел взгляд с меня на Бакстера. – Кстати, кто будет играть первую скрипку на допросах?

Бакстер отошел к стене, щелкнул выключателем, и зал залился ярким светом. Ленц в первую секунду прикрыл глаза рукой, но тут же убрал ее, всем своим видом демонстрируя решительный настрой.

– Джон… – хрипло проговорил Бакстер. – Я знаю, как глубоко ты влез в это расследование. И, участвуя в нем с самого начала, проявил…

– Проклятие, можешь не продолжать, – буркнул Кайсер.

Бакстер покачал головой.

– Послушай, Джон, дружище, художники – особенно известные художники – люди тонкие, легкоранимые. К тому же Уитон тяжело болен. Принимая все это во внимание, я бы рекомендовал партию первой скрипки отдать Артуру. Он хорошо разбирается в современном искусстве и знает, как осторожно расспросить Уитона о его склеродермии. Он классный психолог. Именно это нам завтра особенно пригодится.

Кайсер угрюмо смотрел в пол, уже не слушая Бакстера. А тот все продолжал свои увещевания. Кайсер и не думал спорить, понимая, что решение уже принято и обжалованию не подлежит.

– Я сам с удовольствием принял бы в этом участие, – продолжал Бакстер, – но знаю, что ты имеешь больше прав. Поэтому уступаю тебе, Джон. И потом… Если тебе вдруг покажется, что Ленц что-то упустил из виду или забыл спросить, ты его подстрахуешь, хорошо? Итак, Артур говорит, а ты в случае необходимости подключаешься. Все ясно?

49
{"b":"934","o":1}