ЛитМир - Электронная Библиотека

Сигарета вдруг запахла паленым сеном, я швырнула её в угол и вылетела из раздевалки, чтобы вернуться к людям.

Кто-то сунул мне в руку билет, и я оторвала купон, не поднимая глаз. Только в другом конце зала у моего уха раздался знакомый голос:

– Как дела, Джинджер?

Я подняла глаза и обомлела, когда увидела, кто мой партнер.

– Что вы тут делаете?

– Я здесь по службе, – ответил Ник.

На меня дохнуло смертью, и я содрогнулась.

– Вы думаете, он явится снова? После того, что сотворил?

– Это "убийца с танцев", – сказал Ник. – Он уже убил Салли Арнольд и Фридерикс, обе из вашего заведения, а в промежутке прикончил ещё одну девицу в Чикаго. Отпечатки пальцев на патефоне и пластинках у Джулии Беннет совпадают с отпечатками по тем двум делам, а в третьем случае никаких отпечатков не нашли, но у девицы в кулаке был десятицентовик. Рано или поздно этот маньяк убьет снова. В каждом танцзале по всему городу с сегодняшнего вечера будет наш человек. И мы не уйдем, пока он не появится.

– Откуда вы знаете, как он выглядит? – спросила я.

Мы сделали несколько па, прежде чем он недовольно буркнул:

– Как раз этого мы не знаем, в том все и дело. Как отличишь его в толпе? Но я знаю, что нам не будет покоя, пока мы его не схватим.

Я сказала:

– Он был здесь, танцевал с ней в ту ночь, когда это случилось – голову даю на отсечение!

Я даже слегка прижалась к нему – Господи, я, которая всех и каждого держала на дистанции! И тут же выложила ему, как этот тип сделал ей синяк, как выкручивал ей руку, и как странно танцевал.

– Ну, это уже что-то, – обрадовался он, оставил меня стоять, как дуру, и пошел звонить. Правда, на следующий танец он за мной вернулся и сказал:

– Точно, с ней танцевал именно он. На её руке нашли свежий синяк, выдавленный перстнем, чуть в стороне от первого – того уже почти не видно. Но второй синяк появился уже после смерти, потому и сохранился – на коже мертвеца остается даже след булавочного укола. Шеф мне сказал, что этот слабый отпечаток залили воском и сфотографировали через лупу. И теперь мы знаем, какой у него перстень: с печаткой в виде щита с двум маленькими камушками, один в правом верхнем углу, другой в левом нижнем.

– На нем была монограмма – выдохнула я.

– Нет, не было, но мы знаем кое-то получше. Этот перстень он не может снять, разве что распилит его у ювелира. А это он сделать побоится. То, что перстень так глубоко врезался в руку Джулии, доказывает – убийца не может его снять, он врос в палец. Иначе перстень мог бы шевелиться, и при нажиме этот чертов щит хоть немного, но провернулся бы.

Он наступил мне на ногу и продолжал:

– Итак, мы знаем, как он танцует, знаем, что любит "Беднягу мотылька" и знаем, какой у него перстень. И ещё знаем, что рано или поздно он вернется.

Все это было хорошо, но мне пришлось прилагать все силы, чтобы не остаться инвалидом. Господи, как он топтался по моим мозолям! Я попыталась намекнуть, так, между прочим:

– Но вы же не можете его ловить, если все время танцуете?

– Это только кажется, что я не охочусь за ним. Если бы я стоял у стенки, он бы просек меня за милю и тут же смотал удочки. То, что я вам сказал, строго между нами. Ваш шеф, разумеется, в курсе, он и сам заинтересован нам помочь. Этот убийца может пустить ко дну его бизнес.

– Я буду молчать как рыба, гарантирую. Остальные девицы меня просто не интересуют. Джулия была единственной, с кем я тут подружилась.

Когда вечер кончился, и я выбежала на улицу, Ник ещё крутился там с какими-то ребятами. Он кинулся ко мне, обнял и вообще вел себя так, словно только меня и ждал.

– Эй, что это вы затеваете? – удивилась я.

– Это только для того, чтобы не вызывать подозрений.

– Ну да, и только то? – спросила я скорее сама себя и подмигнула, но постаралась, чтобы он не заметил.

Все следующие ночи были одна к одной, и их было немало.

Неделя, две, потом три. Не успела я оглянуться, как со смерти Джулии прошел уже месяц. И никаких следов. Кто убийца? Где он сейчас? Как выглядит? В ту ночь заведение было слишком переполнено, и на него не обратила внимания ни одна живая душа. А отпечатки пальцев сами по себе ничего не давали.

Про Джулию уже давно не вспоминали в газетах, её имя исчезло из повседневной болтовни в раздевалке и вообще о ней все забыли, будто её и не было. Вспоминали её только я, потому что она была моей подругой, Ник Баллистер, потому что вел это дело, а временами, возможно, и старуха Хендерсон, которая помешана на всяких жутких убийствах. Но кроме нас троих ни одна собака её уже не помнила.

Мне казалось, что начальники Ника из криминалки взялись за дело не с того конца. Разумеется, я ему ничего подобного не говорила. Ну ясно! Девица из ночного клуба лучше знает, как вести расследование, чем комиссар полиции! Так какого черта ты не пойдешь туда и не научишь их уму-разуму?

Я-то думала, что все наши паршивые гадюшники незачем было наводнять топтунами с самого начала, в первые дни после убийства. Тут они просто перегнули палку. Был убийца маньяком или нет, но и дураку ясно, что так скоро после убийства он никуда носа не сунет. Полиция спокойно могла отдыхать, и пару первых недель не нужно было никого никуда посылать. Все равно он сидел в своем логове и никуда не показывался. По-моему, всю эту возню стоило затевать не раньше, чем через месяц. Но они все сделали как раз наоборот: Ник целый месяц каждую ночь торчал у нас, потом стал заглядывать от случая к случаю, – через день или ещё реже, и никогда уже не оставался до конца программы.

Наконец до меня дошло, что они совсем забросили это дело и он ходит сюда просто так – ну, под настроение, что ли. Однажды я ни с того, ни с сего вдруг выдала:

– Эй, так ты сюда таскаешься по службе или как?

Он покраснел, как рак-заика:

– Ну, нас, собственно, уже отозвали. Я сюда захожу, потому что, потому что уже привык, что ли.

– В самом деле? – спросила я. Вообще-то мне это было безразлично – танцевать он все равно не научился и только топтался взад – вперед по площадке, что совсем не удовольствие. Он мне всегда напоминал солдата, который привык маршировать только строем.

– Ник, – набралась я храбрости однажды вечером, когда он всю меня истоптал своими ножищами, и когда я увидела, что он намерен продолжать в том же духе, – ради Бога, делайте свое дело хоть со всем нашим гадюшником, только не танцуйте со мной, я больше не могу.

Он потупился, как иезуит, уличенный в смертном грехе.

– Я в самом деле так безобразно танцую?

Я попыталась подсластить пилюлю, потому что когда он не танцевал, мне ведь было с ним хорошо.

Потом, когда он несколько дней не появлялся, я задумалась, не сказала ли чего лишнего, и не обиделся ли он. Но все же чувствовала, что мужик вроде него перенесет и не такое. Эти мысли мне очень не понравились, и я себя отчитала:

– Очухайся, девка, что с тобой? Ты что-то расклеилась. Сколько раз ты говорила себе, что не надо поддаваться этим гадам!

Я схватила первый попавшийся билет, оторвала купон и пошутила:

– Держите меня, сэр, я ваша партнерша!

В ту ночь я это пережила, но на следующий вечер у меня было ужасное ощущение, точно как тогда, – что-то должно случиться. И как только у меня появляется это жуткое чувство, что-нибудь да случается. Я уговаривала себя, мол, все оттого, что здесь нет Ника, но это была чушь. Я просто к нему привыкла, вот и все, а он перестал ходить сюда – ну и что?

Но это паршивое чувство никак не уходило. Что-то произойдет, не успеет закончиться этот вечер. Что-то чрезвычайное.

Старуха Хендерсон ковырялась в раздевалке и листала утреннюю газетенку.

– В последнее время об убийствах ни слуху, ни духу, пожаловалась она. – Чтоб их разорвало, я без них не могу, а их нет и нет!

– Угомонись, кровопийца! – отрезала я, сбросила туфли, насыпала в них талька и надела снова.

Примчался Марино и замолотил в дверь:

4
{"b":"941","o":1}