ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

По-прежнему пашем, боронуем, сеем рожь, подсолнухи, за свёклой ходим...

Нынче свекла уродилась, елки-коляски, матёрая. Что ни корешок – бомбочка!

Я прослышала стороной, что на станцию пришли новенькие свеклокомбайны. Там картинка! Самоглазно про такие в «Сельском механизаторе» читала.

Я прямой наводкой к председателю.

– Золотых, ты мне нужен!

– Морально? Материально?

– Меняй мой старый на новый.

Смеётся, друг ситный. Смеётся как-то неопределённо. Надвое.

– Со всей дорогой душой могу обменять тольке шило на мыло. Вот и весь мой репертуар на сегодня.

– Ты вроде не пустотрёп какой, а с хаханьками...

– А по нонешней ситуации нету меня на большее. Кроме глубочайшего сочувствия, дорогая Марьяна вы Михална, ничего не могу предложить.

– Что так?

– Она ещё спрашивает! – Золотых, придерживая под собой табуретку, пододвинулся вплоть к столу. В задумчивости постучал по нему крючком указательного пальца. – Поздно... Что за разговоры, когда кабан сдох... Марьянушка, тебе как члену правления не мешало бы помнить, что всё до копья, – до копья! – спущено на покупку техники. Что, может, вечер вопросов и ответов устроим? Пожалуйста. На том собрании руку до потолка драла? Напоминаю: дра-ла. Сама вон киваешь... Сообща, одними руками протирали колхозным денежкам глазки? Протира-али... Совместно, всем собраньем, приделывали тем денежкам ножки? Приде-елывали... Вот они и ушли от нас. Ушли на оплату машин.

– Так все и ушли?... Хоть на нож, так не поверю, – убито сказала я, сказала скорее так, абы что сказать: Золотых говорил правду. Минулой весной вон скольк понабрали и тракторов, и грузовиков, и комбайнов...

– И хоть бы напоказ один свекловичный, – размечталась я вслух.

Золотых догадался, о чём это я.

– Не было и не взяли. А теперь покуда и не возьмёшь, потому как в колхозной казне, – он с нарочитой готовностью распахнул не закрытый на ключ сейф, – тайфун гуляет. Но на этом, – Золотых ткнул большим пальцем за плечо на пустой сейф, – свет не кончается. Потерпи. Вот зашевелятся капиталы за свеклу...

– Спервачка не мешало бы её убрать!

– Никуда не денется. Уберём... Уберём, тогда не грех и за обновами...

Перебила я: невснос слушать пустое.

– Ох, Золотых, в прохладе живём: язык болтает, ветерок продувает... Как же! Ну да подумай, станут они нас дожидаться?

– И то, пожалуй, верно, – кусает с досады ноготь на мизинце. – Эх, кабы можно выплясать – вприсядку на костыликах, на этих ходунюшках, пустился бы...

С далёкой, несбыточной мечтой в глазах Петруня трёт друг об дружку сложенные в щепоть пальцы, будто они в сухом тесте, и он хочет сшелушить то тесто.

– Ну вот где эти тити-мити, на что менять? Где, спрашиваю?

– А я тебе отвечаю. Вот они, – и спокойно так ставлю на стол соломенную кошёлку с большими тыщами (тогда последний год старые ещё деньги ходили).

Я знала, покажет мне Петруня пустой колхозный кошель. Он всем его показывал на крайний случай, я и возьми с собой деньжата, что наработала в поле за долгие годы.

Поскрёб председатель за ухом.

– Мда-а, ёжки-мошки, задачка...

– Не смотри, как мышь на крупу. Бери-ка знай. Да только купи.

– Нет, Марьян. Не примет колхоз твои толсты мильоны. Да возьми тольке... За такую художественную самодеятельность причешут знаешь как? Убери, подруга, с глаз!

– Так и скажи, сробел с кем там в районе заводить тесноту.

– А на что ссориться? Ну, какой навар с перекоров? В наличности у меня имеется перворазрядный выход. Помелькивает надежда... Я вот что думаю в принципе...

– Мне не принципы твои – новый комбайн нужен!

– А кто против? Человек ты в районе – да что в районе! – у всей области на виду. Покалякаю я культурненько с кем надо. Думаю, перекрутимся. Будет новенький комбайн. Лови меня на слове.

– Я лучше люблю ловить на деле.

И словила.

У нашего у Золотых слово золото. Делом венчано.

Только пенсия ссадила меня с трактора.

Но в страду, в крутой час, я в поле, как и прежде.

Помогаю убирать. А так...

Что, живу себе тихонько, неспешно добираю года, жизнью мне дарованные...

У старых годов свои игрушки, свои болячки.

Выпадет когда вольная минута, сядешь на лавку под яблоней в саду, сидишь греешь на солнце сухие зябкие косточки. Нет-нет да и задумаешься над днями своими былыми...

Раз ехида голос во мне и спрашивает:

«Ну что, бабка, выбилась в люди с колхозной справкой?»

Другой голос на то сказал:

«А что это значит – выбиться в люди?... Я не бегала трудностей, не искала прибежища у кривды, никому не клала зависти ни в чём, не заедала чужой век, не гонялась за милостью сильного – я изжила свою жизнь праведно, мне ни н? волос не совестно за дни, что стоят у меня за плечами...»

Мой залог и в будущее идёт: скольких девчаточек уже и после войны привадила я к тракторному делу, скольким была наставница...

Сейчас вон на доброй половине колхозных тракторов – девчонушки, мои.

Из-под моего взлетели крыла...

19

Велик почёт не живёт без хлопот.

Иду я по Рассветной по своей аллее.

На повороте латают улицу асфальтом.

В молодые лета мои не пройти было по ней в дождь: грязища выше некуда.

А зараз асфальт гладенький, что твое жуковое, чёрное, стёклышко на столе.

Не в похвальбу себе скажу.

Полжизни я районный народный депутат. Сколь нервов положила, покуда не одели улицу в асфальт...

Конечно, оно и без меня тут был бы асфальт. Да когда? А то вот уже идёшь по нему...

По бокам улицы дома просторные, глазастые.

Дома крыты не ильинским тёсом, соломой то есть как встарь, а один стоит под железом, другой под шифером.

Не по разу захаживала я во всякий домок с депутатской подмогой...

И к кому ни заверни, везде телевизор, газ, вода в кранах посмеивается.

Сказать, как в городе всё, не скажешь. Мы и в самом деле в городе очутились, разве только что на отшибе так стоим, на закраинке.

В давешние ещё времена Острянка наша жила-проживала под боком у районного посёлочка.

Посёлочек рос да рос, шёл да шёл вширь и пришлёпал в Острянку.

Выхлопотал посёлочек себе паспортину городка, стали мы городские крестьяне: в Острянке как был колхоз, да так и есть, как растили мы все потребное к столу, да так и растим.

Рассветная выбегает на площадь-сковороду.

Место это мне всегда не сахарно пройти. Я обминаю его или стороной, или в крайней крайности, когда недосуг, глаза воткну в землю и пробегаю по самой серёдке.

Думала сейчас обойти площадь, ан вижу, наезжий народишко высыпается из красного автобуса. Туристы...

«А чего не послушать, что ж им такое про нас и поют...»

Пристегнулась я к хвосту кучки.

– ...товарищи, пройдемте ближе к постаменту. – Молоденькая девчушка, начальница, видать, над туристами, показывает на гранитную возвышенку и впереди всех вышагивает к той возвышенке. – Рассказ об этом памятнике я хочу предварить экскурсом в прошлое. По свидетельству истории, наш город был однодворческим селом, а в 1779 году при учреждении наместничества село это было обращено в уездный город.

– Ка-ак? – обогнала мой вопрос громадная мамзелина при белых штанах да при собачонке столбиком на руке.

– Уже тогда был городом?

– Уже и тогда... Кроме пары мельниц никакой здесь промышленности не было, почему после революции у города и отобрали его «городскую должность». Стал он опять селом. Годы нашего бурного социалистического развития вскоре сделали село поселком, а потом, недавно вот совсем, и городом.

– Дела! – хохотнул кто-то в толпе.

– Но не об этом парадоксе речь, – всклад вела свое девчушечка. – Во вторник, двадцать первого сентября одна тысяча семьсот восемьдесят первого года (видали, во вторник, упомнила такое!), вместе с гербами других городов губернии утверждён и герб нашего города: «Зелёное поле, разделённое на два щита; в верхнем герб губернского города, а в нижнем ржаной стебель с колосьями и под ними перепёлка, что все служило эмблемою обильного хлебородства в уезде». Славен хлебами и ныне наш край. Посмотрите на постамент. Перед вами первые помощники у крестьянина. До революции – соха. Сохой да бороной русская стояла деревня. Слева от сохи «Универсал», один из первых советских тракторов, и рядом венец тракторостроения К-701. Двести семьдесят лошадок! Вот смотрите и сравнивайте, когда легче давался крестьянину хлеб.

13
{"b":"99476","o":1}