ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Христофоров дернулся в кресле, видимо, собираясь покинуть ресторан. Но быстро сообразил, что такое поведение будет явно подозрительным. Стараясь выглядеть уверенным и спокойным, он снова задымил сигаретой и, улыбаясь, что-то сказал молоденькой девушке, сидевшей напротив – рядом место было свободно.

Савин, проверяя билеты, незаметно для окружающих подал знак оперативнику, который с беззаботным видом балагурил с официанткой.

«Где же второй?» – думал Савин. Медленно продвигаясь вперед, он внимательно всматривался в лица пассажиров. Но ни один из них даже отдаленно не напоминал коренастого.

Тем временем начальник поезда, тоже предупрежденный капитаном, вышел из вагона-ресторана в тамбур, где находился еще один оперативник. Теперь все пути отступления Христофорову были отрезаны.

Убедившись, что попутчика Христофорова в ресторане нет (опять Раджа подстраховался, отметил про себя Савин; вот сволочь!), капитан подошел к столику и сел на свободное место рядом с «неуловимым» Янчиком.

– Вот мы и встретились, Христофоров, – негромко сказал Савин. И неожиданно по-мальчишески задорно подмигнул.

Христофоров долго сидел неподвижно, провожая взглядом бегущие вдоль окон перелески, затем неторопливо потушил окурок, и повернулся к Савину.

– Я весь внимание. В словах Христофорова прозвучала незамаскированная ирония.

– А нам везет на встречи в ресторанах.

– Что-то не припоминаю. И позвольте спросить: с кем имею честь?

– Прошу, – показал ему удостоверение Савин. – Следуйте за мной. И, пожалуйста, без ненужных эмоций.

– Ну что же, – пожал плечами Христофоров, – если вы так настаиваете… Официант, счет! Сдача не нужна. Идемте…

Оперативная группа во главе с капитаном самым тщательным образом проверила остальные вагоны состава. Но попутчика Христофорова в поезде не нашли.

Из вещей у Христофорова был только небольшой портфель, в котором находились махровое полотенце, мыло, зубная щетка, паста, электробритва и сигареты. В его туго набитом бумажнике была крупная сумма денег, около трех тысяч долларов, и двенадцать тысяч рублей. И паспорт на имя Христофорова Яна Лукича, 1925 года рождения.

Глава 13

Шталаг[15] VIIВ, Ламсдорф, Верхняя Силезия. Март 1943 года. Рассвет.

Хмурое утро неутомимо выплескивает на безмолвные шеренги военнопленных все новые и новые порции дождя. Чужое небо беспощадно к бывшим солдатам, оно опустилось так низко, что кажется плитой гигантского пресса, готовой в любой момент размозжить им головы. Люди молчат. Ни единого слово нельзя услышать от них, даже находясь вблизи. Кажется, что на плацу стоят не живые существа, а зомби, которых подняли из могил. Изможденные лица, отрешенные взгляды, прохудившаяся до дыр одежда. А перед ними, за колючей проволокой, денно и нощно дымят трубы крематория. Дождь усиливается. Взъерошенные овчарки жалобно скулят и стараются укрыться под плащ-палатками эсэсовцев. Охранники злобно поглядывают на военнопленных, считая русских виновниками того, что им приходится торчать под дождем уже битый час.

Только пулеметчик на вышке, который находится под крышей, доволен и даже радостен. Ему перепала утром рюмка шнапса, в животе приятная сытость, и эсэсовец мурлычет под нос какую-то песенку. Алексей, исхудалый, обросший, стоит в первой шеренге, понуро уставившись на грязное месиво под ногами, – думает. Мысли были мрачные, как небо над головой, и путаные, как его судьба. Вспомнилось…

Контуженный, оглохший и онемевший, он полз, полз, полз… Куда? Думал, что к своим. Наконец он свалился в траншею и потерял сознание. А очнувшись, безмолвно заплакал: над ним склонился немецкий солдат, пытаясь напоить его горячим эрзац-кофе. И впервые за все свои скитания в плену, он увидел в глазах врага сострадание…

Почему его не пристрелили, до сих пор непонятно. Солдаты отпоили Алексея кофе и вонючим шнапсом, накормили и пристроили к колонне военнопленных. Контузия оказалась легкой, и крепкий организм быстро справился с немощью – несколько осколочных царапин были и вовсе не в счет. Сколько за эти полтора года он сменил дулагов и шталагов – не счесть. Как выжил – одному Богу известно. И вот этот шталаг VIIВ, наверное, последний – силы на исходе…

Черный забрызганный грязью «майбах» медленно катил к трибуне. Начальник лагеря, капитан I-го ранга Гилек, перепуганный внезапным визитом, выбросил руку в нацистском приветствии.

Из машины вышли трое: высокий гестаповец в очках, сухопарый мужчина в штатском с болезненной морщинистой кожей лица, напоминающей старый потертый пергамент, и юркий толстяк, одетый в какую-то неизвестную воинскую униформу. Сопровождаемые Гилеком, они прошли под тент, натянутый для них в центре плаца, и долго беседовали, просматривая бумаги, которые дал им начальник лагеря.

Наконец сухопарый в штатском с брезгливой миной небрежно махнул рукой и, накинув на плечи плащ-палатку, предложенную Гилеком, неторопливо зашагал вдоль шеренги военнопленных, присматриваясь к лицам. Толстяк семенил рядом, держа в руках папку.

– Начинай, – коротко бросил ему сухопарый.

– Кого буду называть – выйти из строя! Номер-р!.. С раскатистым «р» толстяк принялся зачитывать список, вынутый из папки.

Когда он закончил, около сотни пленных, и среди них Алексей, сгрудились неподалеку от тента.

– Постр-роиться! – скомандовал толстяк. И эсэсовцы принялись подгонять прикладами замешкавшихся.

Алексей посмотрел на сурово застывший строй товарищей по несчастью и, заметив сочувствие во взглядах некоторых, вздохнул с горечью: похоже, конец пришел раньше, чем он думал. Скольких они вот так мысленно провожали к воротам крематория, закопченные трубы которого дымили в полукилометре от лагеря. Но почему их отбирают с такой помпой? Раньше этим занимались надзиратели и охрана, а теперь – эти трое…

Долго раздумывать не пришлось. Последовала команда, и отобранные заключенные, понукаемые окриками эсэсовцев и собачьим гвалтом, зашагали к выходу из лагеря.

Спустя месяц Алексея вызвали к начальнику спецзоны, примыкавшей к крематорию. Их не расстреляли и не бросили в огнедышащее нутро сводчатой печи. Наоборот, помыли в бане, переодели в добротную чехословацкую униформу и досыта накормили.

«С чего бы?» – часто думал Алексей, наблюдая за товарищами, повеселевшими и обнадеженными неожиданным поворотом судьбы. На работу в каменоломню их теперь не гоняли, кормили сносно, а по меркам концлагеря просто отлично. Они занимались в основном починкой одежды, – ее было вдоволь на складах спецзоны, – да разнашиванием новых сапог для солдат вермахта. Изредка, поочередно, их посылали помогать специальной команде из военнопленных, обслуживающей крематорий. Заключенные приходили оттуда задумчивые, неразговорчивые, хмурые больше обычного. Свои мысли таили друг от друга тщательно, слова роняли скупо, нехотя, с опаской.

Вскоре их начали по одному вызывать в кабинет начальника спецзоны. Некоторые уже не возвращались на свои места в бараке. А другие – их было больше – начинали и вовсе сторониться товарищей, виновато отводя взгляды. Один из таких (его нары были рядом с нарами Алексея), подолгу не мог уснуть, ворочался, вздыхал, а как-то он услышал даже плач – безысходный, мужской, похожий на стон. И вот теперь пришел черед Алексея…

В кабинете было двое: толстяк и штатский, отбиравший военнопленных. Толстяк сидел за столом, копаясь в бумагах, а сухопарый стоял, глядя в окно.

– Дни большевистской России сочтены…

Толстяк говорил мягко, доверительно, тщательно подыскивая нужные слова.

– Комиссары издали приказ, где сказано, что все без исключения сдавшиеся в плен – изменники Родины. А значит, вас в любой момент ждет расстрел. Поэтому, пока у вас есть право выбора, решайте – или вы заживо сгниете в концлагере, или…

Заметив, как Алексей с презрительной улыбкой отрицательно качнул головой, он поторопился закончить:

вернуться

15

Шталаг – постоянно действующий лагерь военнопленных для рядового и сержантского состава (нем.)

47
{"b":"99492","o":1}