ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она описала развалившуюся семью, которая не могла быть его семьей.

Себя она назвала рабыней, жертвой эксплуататора, тирана. И наконец, она предъявила ему ультиматум: если он поедет за ней, она отнимет у него детей. Шантаж! Нет, это кошмар. Но неужели все это правда? Андреа всегда считал себя хорошим мужем и хорошим отцом. Ну да, иногда он терял терпение и выходил из себя. Ну и что? Разве другие мужья не злятся на своих жен? Особенно когда те едят их поедом и случая не упускают припереть к стенке? Неужели она и впрямь приревновала его к Стефании?

Нет, дело не в ревности. Пенелопа рассердилась, потому что он упорно отрицал свою вину. А чего она ожидала? Какой дурак сознается в неверности? Андреа вскочил с постели и вышел на балкон. Улица выглядела как обычно, липы испускали целебный аромат, машины сновали вдоль бульвара в обоих направлениях, мир не изменился. Чего нельзя было сказать о нем самом. Жена бросила его, и Андреа никак не мог поверить, что она так поступила по причинам, изложенным в письме. Может, есть что-то еще? Но что? «А вдруг все это правда?» – спросил он сам себя. Ну конечно, его Пенелопа во всем права. Он вел себя как бессовестный негодяй. Точно молния ударила у него в мозгу и осветила его убогую душонку. Он всегда был неверным мужем, он лгал, взваливал на нее заботы о доме и о семье, а сам предпочитал не вмешиваться. А когда вмешивался, то всегда только все портил. Какой же он был дурак! И как могла Пенелопа терпеть его столько лет? Андреа разжал пальцы и выпустил письмо, тотчас же подхваченное ветерком. Потом он облокотился на парапет и заплакал.

В последний раз он плакал, когда был еще ребенком. Но то была старая семейная история. Почему же она вспомнилась ему именно теперь?

2

На горизонте сгущались тяжелые тучи. Покинув придорожную закусочную, где она выпила безвкусный капуччино и надкусила испеченную на маргарине бриошь, Пенелопа вернулась к машине. Она направилась было в туалет, чтобы сполоснуть рот, но по дороге наткнулась на группу упитанных, шумных немецких туристок и сбежала. Проходя мимо кассы, она купила себе карамелек, потом села в машину и вновь выехала на автостраду по направлению к Болонье, грызя мятные конфетки с таким ожесточением, словно они могли смягчить горечь ее мыслей. Лекарство не подействовало. Перед собой она видела не асфальтовую ленту шоссе, а лица своих детей, которых оставила всего два часа назад. Она не знала, когда теперь увидит их. «Хоть бы из этого вышел какой-то толк», – прошептала Пенелопа со вздохом, который прервался всхлипыванием. Слезы выступили у нее на глазах, застилая взор, и одновременно на ветровое стекло упали первые капли дождя. Невозможно было выбрать более неудачный день для расставания с семьей, однако ее решение, столь долго откладываемое, было вызвано не капризом, а горькой необходимостью. Она давно уже чувствовала, что нет иного способа решить проблемы, замучившие ее, Андреа и детей. После последней безобразной ссоры между супругами Присцилла подобрала осколки стекла, пока сама Пенелопа бродила по дому оглушенная, неспособная ни думать, ни действовать. Она прошла мимо комнаты Лючии. Дверь была приоткрыта. Ее дочь лежала, свернувшись калачиком, на постели и прижимала к животу расшитую кружевом и ленточками подушку. Даниэле сидел на табурете, поглаживая своего питона, обвившегося вокруг его руки. Лука расположился прямо на полу и что-то мастерил из конструктора «Лего».

Дети о чем-то спорили, и Пенелопа остановилась послушать.

– Эти двое просто невыносимы, – говорила ее дочь.

– Мы тоже хороши. Мама нервничает, потому что из-за нас у нее одни проблемы, – возражал Даниэле.

– Это из-за тебя у нее проблемы, потому что ты не учишься. Я первая в классе. Так что говори за себя.

– Зато ты изводишь себя диетой. На мумию похожа. Она из-за тебя тоже переживает.

– Ну и что? Дети всегда создают проблемы, так в книжках написано. Но не все родители собачатся, как наши, – изрек маленький Лука.

– Наш папа – жуткий бабник. Это в книжках не написано, но все равно это правда, – уточнил Даниэле.

– Ну и что? Раз у него есть любовницы, мама тоже могла бы завести себе кого-нибудь на стороне, тогда они были бы на равных. Немного развлечения никому не повредит, – заметила Лючия тоном многоопытной женщины.

– Любовницы называются «развлечениями»? – спросил Лука.

– Молчал бы лучше! Что ты понимаешь? – оборвала его старшая сестра.

– Когда я женюсь, у меня будет много развлечений. А если родится такая дочка, как ты, я ее задушу, – ничуть не обидевшись, ответил Лука.

Чувство вины перед детьми, которым достались такие непутевые родители, буквально захлестнуло Пенелопу. В этот самый момент она и решила уехать. Может, Андреа станет наконец настоящим отцом, если ее не будет рядом? Надо попробовать. Пусть возьмет на себя ответственность за семью! Иначе Лючия скоро станет дистрофиком, у Даниэле свои проблемы, не менее серьезные, а Лука такой молчаливый и замкнутый, один бог знает, что у него в голове… Пусть побудут с отцом, может, и будет какой толк. Наверное, это единственное разумное решение. Только бы ей хватило воли его осуществить.

После ужина Пенелопа вывела собаку на прогулку. Лючия отправилась со своим приятелем в пиццерию. Даниэле и Лука легли спать. Присцилла красилась и прихорашивалась перед свиданием с Мухамедом, своим египетским женихом, с которым проводила все выходные.

– Как ты думаешь, синьора, я сексуальная? – спросила она перед уходом. – Когда я жила на Филиппинах, я была куда стройнее. И я была очень сексуальная. А теперь Мухамед говорит, что я толстая.

– Ты очень мило выглядишь, Присцилла, не волнуйся, – заверила ее Пенелопа.

Случалось, Мухамед ее поколачивал. Присцилла этим страшно гордилась. «Бьет, значит, любит», – повторяла она.

Пенелопа дождалась возвращения Лючии, поднялась к себе и сложила вещи в чемодан. Вконец измученная, она растянулась на диване перед телевизором, чтобы оглушить себя глупейшим эстрадным концертом.

Вот лифт остановился на их этаже. Пенелопа тут же выключила телевизор и закрыла глаза. Ей не хотелось разговаривать с Андреа. Когда муж провел рукой по ее лицу, у нее возникло желание укусить его за руку. В конце концов Пенелопа забылась сном.

Несколько часов спустя она села за кухонный стол и написала письмо мужу, потом разбудила детей и приготовила завтрак. Глядя, как они едят, слушая их болтовню, Пенелопа изо всех сил старалась не расплакаться. Она любила детей, собиралась их оставить и не могла сказать им правду.

В девять утра кузены Пеннизи позвонили в домофон. Дети были готовы к отъезду.

– Кто отвезет нас домой? – спросила Лючия.

– Папа за вами заедет, – ответила Пенелопа.

– Тогда скажи ему, чтобы не опаздывал. Я должна быть дома ровно в четыре, мне надо закончить упражнение по греческому. И еще у меня завтра контрольная по истории.

– Ты моя умница, – улыбнулась ей Пенелопа, в то же время стараясь удержаться от обычного, впрочем, бесполезного совета дочери не делать вид, что она ест, и не прятать еду под столом. Лючия была бы просто неотразима, если бы не ее одержимость похуданием. Ее идеалом была Клаудиа Шиффер.

Пенелопа открыла дверь лифта, поцеловала каждого из них на прощание. Лука прижался к ее щеке своими розовыми губками и, как всегда, сказал «бррр» – это была его собственная шутливая версия поцелуя. Даниэле тронул крошечный колокольчик, подвешенный к сережке в ухе, и тот зазвенел.

– А мне не надо делать уроки. Когда бы папа ни приехал, мне все годится. Чем позже, тем лучше, – добродушно усмехнулся он.

Это точно, ему никогда не надо было делать уроки. Зато успеваемость у него была на нуле, ему вполне реально грозило исключение из школы.

Пенелопа высунулась в окно гостиной и выглянула вниз. Вот ее дети сели в машину. Она закрыла ставни и отправилась в кухню. Если бы не ее решение уехать, она бы сейчас, как всегда, засучила рукава и занялась бы уборкой. Вместо этого Пенелопа написала краткое послание на грифельной доске, вынула из кармана письмо мужу и оставила конверт на самом видном месте: на буфетной стойке. Потом она взяла из гардеробной заранее уложенный чемодан. Хотя стоял конец мая, день выдался пасмурный. Небо было затянуто облаками, в воздухе ощущался холодок. Пенелопа раскрыла шкаф и сняла с вешалки костюм голубовато-лилового цвета, получивший «отставку» много лет назад, еще до того, как родился Лука.

3
{"b":"99506","o":1}