ЛитМир - Электронная Библиотека

Павлик вытащил из кармана уже порядком замусоленный лист. И точно, в правом верхнем углу на слезливом его прошении красовалось лаконичное резюме: «Оформить!».

И тут, подобно тому как спасительный луч прорезает на радость морякам грозные черные облака, из которых на полузатонувший фрегат все еще обрушиваются безжалостные молнии, так Голова вдруг нащупал путь, позволяющий ему пойти на попятную.

– Так ведь это что «оформить»? Заявление о приеме оформить, а какое может быть заявление, если вакансий у нас от начала времен как не было, так и нет! Ты, Павлуша, что-то перепутал…

– Мне точно известно, что вакансия есть, точно. Счетовода. А я прирожденный счетовод. Ух, так посчитаю, что хоть куда…

Но его бегающие глазки не способны были убедить нашу троицу в том, что Павлик им необходим, как воздух, и без него им удачи не видать.

И тут Тоскливец, правильно истолковав пристальный взгляд начальника, стал уже было потихоньку наступать на Павлика, а тот понемножку стал сдавать позиции и отодвигаться к двери, и всего через каких-то полчаса взаимных убеждений, божбы и заверений в вечной дружбе и преданности Павлик покинул душную контору и оказался на припорошенном снегом крыльце. Дверь за ним оглушительно захлопнулась, и он услышал, как в замочной скважине поворачивается на всякий случай ключ.

Но тут Голова вдруг решил, что Тоскливец слишком много на себе берет, с Маринкой уже обращается как собственник и, вероятно, видит себя уже в его кресле.

– Отопри! – приказал он Тоскливцу.

И когда дверь была отперта, оказалось, что Павлик так никуда и не ушел, а жмется себе на крыльце, как приблудная собачонка, все еще на что-то надеясь.

– Так и быть, возьму тебя, – сообщил ему Голова к полной тоске Тоскливца и секретарши. – Но пока только на один месяц, а там видно будет…

– Согласен, – подобострастно и преданно возопил Павлик, в котором на самом деле преданности было ровно столько же, сколько у Тоскливца, и им обоим, то есть Павлику и Тоскливцу, это было прекрасно известно.

Голова пригласил всех к себе в кабинет, чтобы посовещаться. Нет, совсем не о том, чтобы благоустроить улицу Ильича Всех Святых или наконец построить возле клуба общественный туалет. Совещаться Голова хотел о том, как бы сделать так, чтоб Дваждырожденный обходил сельсовет десятой дорогой, потому как у него, у Головы, от него спазмы и в голове, и по всему телу и он не может от всего от этого руководить со свойственной ему мудростью.

Тоскливец, как всегда, делал вид, что внимает каждому звуку, который доносится из начальственных уст, но на самом деле мечтал о Гапке и о том, что супружница, охочая до всяких авантюр и путешествий, опять навострит лыжи и он останется один… Сентенции, который выдавал время от времени Дваждырожденный, его мало беспокоили, потому что его мало беспокоило все, что не касалось еды, денег и амуров. А Павлику все эти философствования и подавно не были страшны, потому что ненужные ему мысли отскакивали от него, как теннисный шарик от бетонной стены, – он жил в своем собственном мире и настолько вошел в образ вечно обиженного человечка, что искренне считал, что мир напрасно с ним так жесток и что люди злые и все гонения на него – сплошная несправедливость… Впрочем, если бы ты спросил его, читатель, кто именно и когда его обидел, то он вряд ли бы нашелся, что ответить.

А Маринке рассуждения Дваждырожденного даже были интересны – они напоминали ей о том, что она еще молода и где-то существует другой мир, в которым живут, быть может, настоящие люди – дело в том, что ей часто снилось, что Голова, Тоскливец и Павлик – не живые люди, а персонажи неумного детского мультфильма, которые каким-то неведомым ей способом вырвались на волю из пластмассового ящика и теперь норовят навязать людям свою игру, по своим собственным правилам, принятым в неодушевленном мире мультипликационных персонажей.

И поэтому Голова совершенно напрасно витийствовал за скучным полированным столом, на котором не лежало ничего, кроме вызывающих глубокую скуку казенных бумаженций, о вреде Дваждырожденного для общества. А тут, как назло, дверь распахнулась и в теплую, но затхлую контору ворвался порыв ледяного, но свежего воздуха. Дваждырожденный заглянул внутрь и твердо и решительно заявил:

– Перед тем как пытаться познать друг друга, постарайтесь познать себя! Подумайте над этим!

Дваждырожденный аккуратненько прикрыл за собой дверь, а Голова сразу схватился за виски, по которым уже заструились колючие токи, грозившие вот-вот взорваться тупой, черной болью.

– Пора с ним кончать! – только и успел вскрикнуть Голова до того, как на него черной лавиной обрушилась мигрень. Посмотрев на своих подчиненных, Голова вынужден был, правда про себя, отметить, что на их равнодушных, как у профессиональных плакальщиц, лицах начисто отсутствуют следы к нему, Голове, сочувствия. И поэтому он встал из-за стола, надел пальто и, не прощаясь, ушел домой.

А дома он принял снотворное и улегся на свою излюбленную тахту, чтобы забыться, как он надеялся, до утра. Но крепкий сон – это богатство, которое не каждому дается так просто. И Голове приснился сон, казавшийся ему кошмарной явью. Ему снилось, что мигрень окончательно его доконала, и душа его выскользнула из бренного тела через те отверстия, которые остались в его черепе от удаленных Васылем рогов, и зависла над Горенкой, как скрытая камера. И его, Головы, труп уложили в жесткий тесный гроб, который Тоскливец прямо в доме у Головы радостно принялся заколачивать огромными гвоздями. От стука молотка голова у Головы заболела еще сильнее, а тут еще деревенские умники принялись таскать гроб по всей деревне, чтобы в последний раз он побывал возле школы, в которой напрасно учился, затем потащили его к сельсовету, а затем почему-то занесли к кому-то домой, а потом еще куда-то, а на дворе было лето, и солнце припекало изо всех сил, и в гробу дышать было ну просто нечем. Голова, душа которого от всех этих пыток опять воссоединилась с телом, принялся изо всех сил барабанить по крышке гроба, но обалдевшие от жары люди не слышали или не хотели его услышать, и так как крышка была уже прибита и на кладбище открывать гроб они явно не собирались, чтобы поскорее забросать гроб землей и отправиться к молодой вдове перекусить, чем Бог послал, то Голова уже почти не сомневался, что похоронят они его заживо, если ему не удастся сейчас же вырваться на свободу. И он повернулся, и лег на живот, и попытался встать на четвереньки, чтобы спиной оторвать подло прибитую Тоскливцем крышку – но ничего не помогало. И тогда до Головы вдруг дошло, что надо делать, пока у него еще есть силы. И он принялся бросаться из стороны в сторону, чтобы раскачать свою темницу. И план удался. Гроб вырвался из рук уже основательно принявших на душу носильщиков и упал на землю.

– Ты там это, спокойно лежи! – грозно прикрикнул один из них и тут же сам себе закрыл рукой рот.

– Ребята, не может покойник гроб раскачивать! Может, это, Голова ожил, а?

– Типун тебе на язык! – злобно закричал Тоскливец. – Не может покойник вдруг взять и ожить. Несите!

Дело было в том, что Тоскливец, снилось Голове, уже представил себе почти райскую жизнь – он заседает в кресле Головы, сельчане стоят в очереди, чтобы вручать ему разнообразные подношения, Маринка вертится вокруг него как белка в колесе и так и норовит задеть его крутым до неприличия бедром…

Голова слышал из гроба его подлые речи, но поделать ничего не мог и, чтобы окончательно не задохнуться, снова принялся раскачивать гроб. И тот во второй раз рухнул на твердую землю. Крышка слетела с него и разъяренный, как бык, Голова выпрыгнул из него и набросился на тщедушного Тоскливца, который призывал милицию и справедливость.

– Я тебе милиция, я тебе справедливость, – втолковывал ему Голова, награждая подлеца увесистыми тумаками.

Проснулся Голова абсолютно измученным, озлобленным на всех, кто его хоронил заживо, и особенно на Тоскливца.

«Кого возле себя держу? – с омерзением подумал Голова и тут же сообразил. – Надо еще Дваждырожденного на работу взять. Он приведет в чувство и Тоскливца, да и этого Павлика».

27
{"b":"99556","o":1}