ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

После смерти Джека Айрин часто видела во сне, как вся ее семья погибает в каком-нибудь стихийном бедствии — например, пожаре. Айрин считала, что эти сны отражают смерть Джека и разрушение их семьи. Я отвечал ей:

— Нет, нет, вы кое-что проглядели. Этот сон не только о Джеке и вашей семье — он также и о вашей собственной смерти.

В первые годы Айрин немедленно отвергала такие замечания:

— Вы не понимаете. У меня было слишком много потерь, травм, слишком много смертей на меня навалилось.

Айрин искала только отдохновения от боли, и смерть казалась ей решением проблем, а не угрозой. Это не так редко бывает: многие отчаявшиеся люди видят в смерти некое волшебное место отдохновения. Но смерть — не состояние покоя и не место, где жизнь продолжается без боли; это полное исчезновение сознания.

Может быть, я выбрал неудачный момент. Как это со мной бывает, поторопился, забежал вперед пациентки. А может быть, Айрин просто не из тех, кому помогает осознание своей экзистенциальной ситуации. Во всяком случае, я понял, что этот прием не помогает, сменил курс и стал искать другие методы работы с Айрин. Потом, много месяцев спустя, когда я этого меньше всего ожидал, произошел эпизод с натюрмортом, а за ним пошли чередой образы и сны, пропитанные страхом смерти.

Вот теперь момент был подходящий, и Айрин хорошо реагировала на мои интерпретации. Она увидела еще один сон, настолько захватывающий, что никак не могла выбросить его из головы.

Я нахожусь на затянутой сеткой веранде шаткого летнего домика. Я вижу большого, страшного зверя с огромной пастью — он ждет у входной двери. Я в ужасе. Я боюсь, что что-нибудь случится с моей дочерью. Я хочу умилостивить зверя жертвой и выбрасываю в дверь мягкую игрушку из красной шотландки. Зверь пожирает ее, но не уходит. Его глаза сверкают. Они устремлены на меня. Я — его жертва.

Айрин немедленно опознала жертвенное животное — мягкую игрушку из красной шотландки.

— Это Джек. Он был в пижаме такой расцветки в ночь, когда умер.

Сон был так силен, что не шел у Айрин из головы несколько недель, и она постепенно начала понимать, что вначале ошибочно беспокоилась о дочери — на самом деле жертвой смерти была она сама.

— Это за мной чудовище так кровожадно наблюдает, а это значит, что сон допускает только одно толкование. — Она поколебалась. — Этот сон означает, что я подсознательно рассматривала смерть Джека как жертву, которая позволяет мне остаться в живых.

Айрин была шокирована собственной мыслью, а еще больше — осознанием того, что смерть притаилась где-то рядом и ждет не других людей, не дочь Айрин, но ее самое.

С этой новой точки зрения мы постепенно заново разобрали некоторые наиболее навязчивые и болезненные чувства Айрин. Мы начали с мучительного чувства вины, нередкого у людей, понесших тяжелую утрату. Я однажды лечил вдову, которая в течение многих недель не отходила от мужа, лежавшего в больнице без сознания. Один раз она отлучилась на несколько минут — сбегала в больничный киоск за газетой, и за это время ее муж умер. Она несколько месяцев терзала себя за то, что покинула мужа. Айрин тоже проявляла неистощимую заботу о Джеке: она ухаживала за ним с невероятной преданностью и отвергала мои настойчивые советы — дать себе отдых, поместив Джека в больницу или наняв сиделку. Вместо этого Айрин взяла напрокат больничную койку, поставила ее у своей кровати и спала рядом с мужем до дня его смерти. И все равно она не могла избавиться от мысли, что должна была сделать большее:

— Я не имела права от него отходить. Должна была делать больше, быть нежнее, ласковее, ближе.

— Может быть, этим чувством вины вы отрицаете смерть, — настаивал я. — Может быть, этим «Я должна была делать больше» вы на самом деле хотите сказать, что могли бы предотвратить его смерть, если бы что-то делали по-другому.

Возможно, отрицание смерти лежало в основе и многих других иррациональных убеждений Айрин: она единственная причина смерти всех тех, кто ее любил; у нее дурной глаз; у нее черная, токсичная, смертельная аура; она — зло, она проклята; ее любовь смертоносна; кто-то или что-то наказывает ее за какое-то непростительное преступление. Возможно, все эти убеждения служили ей для того, чтобы замаскировать жестокую действительность. Если бы Айрин в самом деле была проклята или несла ответственность за чужие смерти, это означало бы, что смерть не является неизбежной; что ее причина кроется в людях, что ее можно предотвратить; что существование — не игра случайности; что человека не швыряют в мир совершенно одинокого; что космос опирается на законы, пусть даже непостижимые; что вселенная наблюдает за нами и судит нас.

Со временем Айрин стало легче открыто говорить о своем экзистенциальном страхе. Она смогла переформулировать причины своего нежелания строить отношения с новыми людьми, особенно с мужчинами. Раньше она утверждала, что не хочет привязываться к людям, в том числе ко мне, чтобы избежать боли новых потерь. Теперь же стала понимать, что боялась не просто потери, а любых напоминаний о непрочности жизни.

Я познакомил Айрин с некоторыми взглядами Отто Ранка на людей-«жизнефобов». Ранк писал, что «некоторые люди отказываются брать жизнь взаймы, чтобы не оказаться в долгу у смерти». Ранк, ученик Фрейда, знакомый с экзистенциализмом, в точности описал дилемму Айрин.

— Посмотрите, как вы отказываетесь от жизни, — выговаривал я ей, — бесконечно сидите у окна, избегаете страстей, избегаете привязанностей, окружаете себя вещами, напоминающими о Джеке. Вам не стоит ездить в океанские круизы. Таким подходом вы испортите себе всю поездку. Зачем вкладывать во что-то душу, зачем заводить друзей, зачем кем-то интересоваться, если круиз все равно кончится?

То, что Айрин теперь была готова принять собственную смертность, предвещало разительные перемены. Раньше она говорила о тайном обществе людей, потерявших близкого, а теперь — о другом (частично перекрывающемся с первым) обществе просвещенных, которые, как выразилась Айрин, знают, что их ждет впереди.

Из всех перемен, происшедших в Айрин, меня больше всего радовала проявившаяся в ней готовность ко взаимодействию со мной. Я был для нее важен. В этом я не сомневался: бывало, месяцами подряд она говорила, что живет только ради наших встреч. И все же, как бы мы ни были близки, я часто думал, что мы сталкиваемся лишь по касательной; что нам еще ни разу не удалось достичь подлинной встречи «я — ты». Айрин пыталась, как сама говорила на ранней стадии нашей терапии, держать меня вне времени, знать обо мне как можно меньше, притворяться, что у меня нет истории жизни с началом и концом. Теперь все изменилось.

В самом начале нашей терапии Айрин, гостя у родителей, нашла старую книжку с картинками, «Волшебника страны Оз» Фрэнка Баума, которую читала в детстве. Вернувшись, Айрин сказала мне, что я поразительно похож с виду на волшебника страны Оз. Теперь, после трех лет терапии, Айрин снова посмотрела иллюстрации и нашла, что сходство не такое уж и большое. Я почувствовал, что происходит что-то важное, когда она стала размышлять вслух:

— Может быть, вы не волшебник. Может быть, — продолжала она, словно обращаясь к самой себе, — мне нужно принять вашу идею, что мы лишь попутчики в этой жизни, и оба слушаем, как звонит колокол.

И у меня не осталось никаких сомнений, что наша терапия вступает в новую фазу, когда, на четвертом году, Айрин вошла ко мне в кабинет, посмотрела прямо на меня, села, опять посмотрела на меня и произнесла:

— Ирв, очень странно: мне кажется, вы как-то уменьшились.

34
{"b":"99577","o":1}