ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Оба они были потные, грязные, обоих терзал страх, что их могут поймать за тот час, который им предстояло пробираться к дому по деревенским дорогам. К тому же мальчишка разнылся и расплакался, жалуясь на занозу, которая продолжала его донимать, и нытье его пугало их и без того пугливого мула. Алехандро достал из-под сиденья бутылку крепкого красного вина и велел ученику выпить, понимая, что к тому времени, когда они доберутся до аптеки, успокаивающее его воздействие кончится. Мальчишка не стал спорить и заглотал вино залпом, как спирт, будто пил в последний раз в жизни. После этого они поехали спокойнее, положившись на свое счастье на темной дороге, освещенной заходившей уже к тому времени луной. Их нервный мул шарахался от каждой тени, не желая идти в темноте, и врач не раз подумал, что, впрягись он в телегу сам, они добрались бы скорее.

Перед рассветом они наконец поставили телегу в сарай, примыкавший к жилью Алехандро, и крепко заперли дверь. Оставив свой жутковатый груз под надежной защитой засовов, они двинулись в дом по темному коридору, освещая себе путь фонарем. После тяжкой ночи мышцы болели от каждого движения, но Алехандро, пообещав мальчишке заняться его рукой, как только они доберутся до дома, должен был сначала ее осмотреть.

Он поднес ладонь парня к фонарю и внимательно осмотрел ее.

— Прости, что не мог заняться тобой раньше, — извинился он, после осмотра еще больше посочувствовав ученику.

Мальчишка повизгивал от боли, которую не заглушило и вино. Алехандро, собравшись выдернуть занозу, попытался покрепче взять руку, но ученик дергался и мешал.

— Успокойся… Я же должен выдернуть эту проклятую Богом щепку!

Испугавшись богохульства, мальчишка замер, и дело было сделано. Щепка вышла, но не целиком, оставив обломок в ранке.

Алехандро смыл грязь и кровь и на всякий случай еще полил ранку вином. Он знал, что раны, промытые и обработанные вином, реже загнаиваются, хотя понятия не имел почему. Чтобы успокоить боль, он вдобавок смазал ее клеверным маслом, от чего мальчишка взвыл так, что у него перехватило дыхание.

— Скоро пройдет, — сказал Алехандро. — А теперь стой спокойно, я перевяжу. Потом выпьешь еще вина. Лучше уснешь. — И взмолился про себя, чтобы мальчишка не лишился этой руки или, еще того хуже, жизни от воспаления, в котором почти не сомневался.

Когда из-за горизонта показались первые лучи солнца, Алехандро опустился на постель, и тут силы окончательно покинули его. Сон его был некрепок, а снился ему отвратительный призрак Карлоса Альдерона, в драном черном саване, преследовавший его в темном, незнакомом лесу. Алехандро бежал от гнавшегося за ним по пятам призрака, не разбирая Дороги, натыкался на стволы, цеплялся за корни, и ноги наливались свинцом, будто увязали в заросшем болоте. Он хотел только одного — выбраться из болота, лечь и отдохнуть.

Измученное его тело вздрагивало, корчилось во сне, где он пытался уйти от страшной погони. Он бежал все дальше и дальше, а призрак кузнеца неотступно следовал за ним. До настоящего отдыха было еще далеко, очень далеко.

* * *

Когда в комнату сквозь щели в ставнях, закрывавших узкие окна, проникли лучи полуденного солнца, измученный врач открыл глаза. С трудом он поднялся с постели и при первом движении вспомнил, чем занимался этой ночью. В жизни он не чувствовал в руках такой боли. «Дурак, — обругал он себя, — а как могло быть иначе?» Он спустился в аптеку, где нашел бальзам из камфары и ментола, и натер себе руки и плечи.

Он умылся, но вода почти не освежила его — она была вчерашняя и неприятно теплая. Идти к колодцу в таком виде — в грязной, запачканной землей одежде — он не решился. Быстро сбросив с себя штаны и рубаху, он обтерся тщательно сырой тряпицей, намоченной в той же, оставшейся воде. Он всегда был опрятным, искренне полагая, что должен являть собой образец чистоты для своих пациентов, потому что в ней видел залог здоровья. Однако сейчас он мог быть образцом разве что для грызунов в амбаре.

Облачившись в штаны и рубаху попроще, убрав под шляпу длинные черные волосы, он взял с лавки два ведра. С улицы дохнуло жаром, и он понял, каким кошмаром для него обернется этот день.

Солнце стояло в зените, и лучи его нещадно поливали городскую площадь, где земля и так давно пересохла и растрескалась. Прикрыв глаза от нестерпимого блеска, врач направился за угол, где находился городской колодец.

Он испугался, увидев возле колодца нескольких христианок, пришедших туда за водой, а заодно поделиться свежими сплетнями. Стояли они под навесом, который немного, но все же защищал от невыносимой жары. Алехандро встал в сторонке на солнце и ждал своей очереди, стараясь, хотя безуспешно, скрыть нетерпение. Заметив его, женщины неохотно уступили место, чтобы потом вернуться и еще поболтать в тени, прежде чем разойтись по домам.

Он повесил на крюк одно ведро и склонился над колодцем. До чего же прохладным показался ему звук, с которым ведро шлепнулось о воду, до чего невыносимо болели руки, когда он потянул наверх полное ведро. «Нужно разбудить мальчишку, — подумал он. — Это его забота, а не моя». Потом, вспомнив о больной руке, решил все-таки дать ученику выспаться и разбудить, только когда понадобится помощь при вскрытии. Проклиная на чем свет занозу, Алехандро медленно побрел к дому, сгибаясь под тяжестью ведер. Второй раз он пошел к колодцу с одним ведром. Он ходил так до тех пор, пока не наполнил ванну в прозекторской.

Закончив дело, он вздохнул с облегчением, избавившись наконец от любопытных взглядов женщин. Всякий раз, когда он появлялся, одна девушка в простом платье пыталась поймать его взгляд, и всякий раз он поспешно отводил глаза в сторону, боясь любопытных расспросов. Она явно пыталась с ним заигрывать, не скрывая своего интереса. Он не отвечал на ее кокетливые улыбки и взгляды в надежде, что, видя его равнодушие, она отстанет.

Алехандро и в голову не приходило, что, одетый как все горожане, он с точки зрения противоположного пола мог показаться красивым. В его общине красота не считалась преимуществом, и он думать не думал о своей внешности. Но был он высоким, несмотря на худобу мускулистым, хорошо сложенным, с оливковой кожей и четко обрисованными чертами лица. Взгляд у него был добрый, хотя часто слишком напряженный и серьезный. Он редко от души улыбался и тем более хохотал, потому что слишком часто ум его был занят очередной важной медицинской загадкой. Когда же он все же смеялся, янтарные его глаза вспыхивали, излучая сияние, потому что смеялся он, только когда бывал по-настоящему счастлив, и лицо утрачивало тогда свое вечно мрачное выражение, и перемена эта всегда была удивительной даже для старых друзей. А друзей у него было немного, потому что Алехандро, робкий и стеснительный, старался чаще помалкивать, если разговор шел не о медицине. Девушкам, которых в нем привлекали как раз невинность и неопытность, он казался загадочным, оттого что по неискушенности не понимал своих достоинств и не умел ими пользоваться. Он не заметил, как девушка у колодца принялась шептаться с подружкой. Она узнала его, несмотря на необычное сегодняшнее одеяние, и ей стало любопытно.

Благополучно вернувшись домой, он принялся готовиться к тому неприятному делу, которое его ожидало, — к вскрытию тела усопшего Карлоса Альдерона. Эта операция должна была либо подтвердить предположение о нарушенном балансе в работе сердца и легких, позволив своими глазами увидеть, что произошло, либо поднять ряд новых вопросов. Алехандро испытывал одновременно брезгливость перед предстоявшим занятием и взволнованность ученого, который вот-вот совершит открытие. Такая возможность выпадала нечасто. В медицинской школе за все время он побывал на вскрытиях лишь четыре раза — Папа, поддавшись давлению светских кругов, неохотно, но все же дал позволение проводить вскрытия в каждой школе по разу в год, одолев таким образом официальный церковный запрет. Когда наступала очередь какой-то школы, во дворе, где устанавливали прозекторский стол, собирался весь студенческий корпус, посмотреть на это пренеприятное зрелище, на варвара-хирурга, который в течение трех дней постепенно расчленял лежавший перед ним труп. Студентам раздавались уже начинавшие разлагаться внутренние органы, и профессора, сидевшие на безопасном расстоянии, объясняли оттуда, на что обратить внимание. Цитируя Галена,[3] чьи слова для врачей были не менее священны, чем для евреев Тора, они нередко изрекали вещи, которые — как позднее обнаружил Алехандро — бывали неверны, ибо писались много веков назад. «С тех пор люди узнали так много нового, — не раз думал он, следя глазами за прозектором. — Безусловно, мы уже знаем больше, чем он!» Он сам хотел знать о человеческом теле все и, увидев все самостоятельно, сделать собственные умозаключения. Другого способа добиться того, о чем он мечтал, не было, и Алехандро прекрасно это понимал. Ему ничего не оставалось, кроме как тайком и воровски сделать свое дело.

вернуться

3

Гален (Galenos) Клавдий (131–201) — после Гиппократа знаменитейший врач древности. Практиковал в Александрии и Риме. Автор работ по анатомии и физиологии.

5
{"b":"99622","o":1}