ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Свобода от тревоги. Справься с тревогой, пока она не расправилась с тобой
Еда как праздник
О, мой босс!
Репортаж из петли (сборник)
Побег от Гудини
Глория. Начало истории
Трактат о военном искусстве. Советы по выживанию государства в эпоху Сражающихся царств
Ни хао!
KISS. Лицом к музыке: срывая маску
A
A

— Нет, — сказал он, — пусть они придут сюда, в церковь.

— А может быть, если бы вы послали письмо Компании?.. — начал Бенедикт.

Священник, все еще не открывая глаз, мотнул головой.

— Нет, нет, Бенедикт, — сказал он терпеливо. — Я не могу вмешиваться в такие дела, даже если бы это и принесло пользу, в чем я сомневаюсь. Я ничего не знаю о Компании, но, Бенедикт, и богатые и бедные — одинаково равноправные члены нашей церкви. Мы не имеем права становиться на сторону одних против других. Мы заботимся о душе, — сказал он, указывая себе на грудь.

Бенедикт посмотрел на то место, к которому прикоснулся отец Брамбо. Беспокойный завод хрипло кашлял вдали. Разглядывая свои пальцы, Бенедикт спросил:

— Вы напишете обо мне епископу?

Отец Брамбо кивнул в знак согласия.

— Я бы сделал это даже и без твоей просьбы, — сказал он, глядя поверх Бенедикта. — Видишь ли, Бенедикт, церкви очень дороги такие, как ты. — Он улыбнулся мальчику. Послышался какой-то шум. Отец Брамбо поднял голову и замер от удивления. Бенедикт обернулся. В дверях, прислонившись к косяку, опустив тяжелую косматую голову, босоногий, в подтяжках поверх теплой фуфайки, стоял отец Дар. Он глядел на них с хитрой улыбкой. Выцветшая кожа собиралась неровными складками на его дряблом лице. Взгляд его упал на молоко и пирог на столе, и он радостно вскричал:

— А здесь, оказывается, вечеринка!

Он вошел в комнату; крупные, квадратные ногти на пальцах его ног были синими, в трещинках. Он положил узловатую руку на плечо Бенедикта, успокоительно погладил его и неверными шагами направился к холодильнику.

С трудом нагнувшись, он заглянул внутрь, затем приподнял крышку, чтобы посмотреть на лед, и, повернув голову, к которой прилила кровь, спросил:

— Все выбросили?

Он подозрительно уставился на отца Брамбо, а тот повернулся лицом к окну и сидел, крепко сжав губы.

Отец Дар пожал плечами, порылся в кармане и вытащил доллар.

— Бенни, мальчик мой, — сказал он заискивающим тоном, — сбегай-ка за угол и принеси своему старому священнику бутылку пива.

Бенедикт стал с неохотой подниматься.

— Оставайся на месте! — внезапно подскочив в своем кресле, вскричал отец Брамбо голосом резким, как удар хлыста.

Тяжелая, с густой копной волос голова отца Дара неуклюже повернулась к нему. Старик внимательно поглядел на отца Брамбо.

— Вы отказываете мне в бутылке пива? — спросил старик напыщенно, начиная часто и тяжело дышать.

Отец Брамбо не смотрел на него, он нервно стиснул руки, лежавшие на коленях. Отец Дар снова повернулся к Бенедикту.

— Бенедикт, дружок, — сказал он тихо и вкрадчиво, — беги поскорей и окажи эту маленькую услугу старику. Это тут же за углом. Вот тебе деньги. — Он протянул доллар, который беспомощно повис в воздухе. Голос отца Дара звучал, как хрип затравленного зверя, залегшего в кустах. Он переводил взгляд с одного на другого, потом прерывистым шепотом сказал отцу Брамбо:

— Чего вы добиваетесь? Восстанавливаете мальчика против меня! Где моя одежда? — спросил он.

— Вам прекрасно известно, где она, — ответил молодой священник, кинув на Бенедикта беглый взгляд.

Отец Дар повернулся к Бенедикту.

— Он прячет мою одежду, — пожаловался он и невесело засмеялся. — Вот все, что он мне оставил!

Бенедикт изумленно уставился на него, потом перевел глаза на отца Брамбо. Отец Дар поймал взгляд Бенедикта и стал торопливо убеждать его:

— Скажи, ему, Бенедикт, скажи ему, дружок, объясни ему, что делает рабочий человек, когда возвращается домой после работы. Разве кто-нибудь посмеет отказать ему в кружке пива после восьми или десяти часов рабского труда у пылающей адской печи при открытой топке? А я, разве я не служил по восемь, десять, двенадцать часов в день, год за годом, в таком же раскаленном преддверии ада — и разве я не имею права на кружку пива, чтобы время от времени немного затуманить себе мозги? Скажи ему, Бенедикт.

Бенедикт молчал.

Отец Дар перевел взгляд на отца Брамбо, и вдруг молодой священник спросил:

— Вы что, пытаетесь сделать из мальчика преступника?

Отец Дар вздрогнул: его тяжелая голова медленно и неуверенно качнулась.

— Преступника? — повторил он.

— Вы посылаете его в кабак, — сказал отец Брамбо, брезгливо выговаривая это слово и понижая голос, — вы, приходский священник.

Тяжелое, тягостное молчание нависло над ними. Отец Дар смотрел куда-то вбок не мигая; он несколько раз повторил слово «преступник», будто заучивая его наизусть, и, взглянув на Бенедикта, а потом на своего помощника, покачал головой.

— Он прав? — внезапно спросил он Бенедикта. — Прав? — Бенедикт отвел глаза; старик схватил его за руку и заставил повернуться к нему лицом. — Он прав? — закричал он.

Бенедикт молча сделал отрицательный жест. Отец Дар, торжествуя, отступил назад и оглядел отца Брамбо с головы до ног.

— Вы молоды, сын мой, — сказал он с грубой снисходительностью, — вам еще придется здесь многому научиться. Первое: вы не должны бросать вызов установившимся обычаям. Второе, — сказал он жестко, — вам не следует бежать от народа. — Он снова оглядел молодого священника суровым взглядом из-под нависших бровей. — Скажи ему, Бенедикт, — произнес он, подтолкнув Бенедикта. — Поддержи меня. Ведь здешние жители всегда присылают мне на пробу собственное пиво, когда открывают новую бочку, потому что считают меня своим человеком. Я, так сказать, всегда и всюду с ними: на заводе, в шахтах, я вместе с ними сую свой старый нос в доменную печь, так же прожигаю себе штаны, как они. Скажи это ему, Бенедикт! — приказал он. — Скажи ему, разве это не чистейшая правда, мальчик? Ты-то это знаешь, ты родился здесь, ты сумеешь сказать ему!

Бенедикт утвердительно кивнул, опустив глаза.

Отец Дар подошел к столу и, перегнувшись через него, погрозил пальцем отцу Брамбо, непроницаемое лицо которого выражало лишь ироническое терпение.

— Им нравится, что вкусы мои не расходятся с их вкусами! — продолжал он. — Они ценят и уважают человека, который любит их пиво, который выпечен из того же теста, что и они, так же грешен, как и они, и, если говорить правду, проводит в исповедальне столько же времени, сколько они! Скажи ему это, — он почти кричал, взывая к Бенедикту. — Ты знаешь всю правду! Даже вода, в которую я окунал тебя, когда крестил, дитя мое, была грязной от заводской копоти! Правда у тебя в крови!

Отец Дар похлопал Бенедикта по плечу и приблизил свое широкое лицо к его лицу. Бенедикт почти в упор глядел в налитые кровью глаза священника.

— Ты должен помогать моему помощнику своими советами, Бенедикт, — сказал он величаво. — Ни семинарии, ни книги не могут всему научить! — Он подтянул штаны и снова заглянул в холодильник. — Помнится, я оставил здесь две бутылки, — пожаловался он. Потом выпрямился, лицо его стало багрово-красным, и он заревел: — А, миссис Ромьер! Старая хрычовка забрала их с собой, когда наш молодой священник выгнал ее!

— Я попросил ее оставить этот дом, — сказал отец Брамбо холодным, почти официальным тоном, — потому что застал ее за выпивкой в кухне. Она была пьяна! — Он посмотрел на Бенедикта, как будто объяснение предназначалось в первую очередь для него.

— Что?.. — снова заревел отец Дар. — Да ведь она получала тут сущие гроши, неужели вам жалко, чтоб она выпила глоток-другой для утешения? — Он уставился на своего помощника, потом пожал плечами. — Если бы вы иногда сами прикладывались, вы бы не замечали, когда это делают другие, — он прищурился, поглядел исподлобья на отца Брамбо и добавил убежденно: — Через несколько лет вы тоже начнете подливать водичку в церковное вино!

Отец Брамбо вспыхнул.

— Бенедикт, — задыхаясь, воскликнул он, — ты слышал, что он сказал? Ты слышал?

Бенедикт залился ярким румянцем.

— Отец мой, — сказал он нахмурившись, — разрешите мне проводить вас наверх.

— Куда он спрятал бутылки? — снова заволновался отец Дар. — Он затеял со мной скверную игру. Иезуит! Ему следовало бы быть иезуитом. Ты знаешь, Бенедикт, — обратился он к мальчику тихо и доверительно, но стараясь, чтобы отец Брамбо, который сидел, опустив свое побледневшее лицо, слышал его слова, — среди нас появился хитрейший иезуит! Политикан, дипломат, соглядатай... Он приехал сюда из Бостона, со своим культурным произношением, приехал сюда, к нам, Бенедикт, — многозначительно подчеркнул старик, покачивая головой, — в эту дыру, самую зачумленную во всей стране, где не только тела, но даже души жителей так густо покрыты копотью и пылью, что их невозможно распознать и на небесах! Зачем он явился? — спросил старый священник, придвинувшись и чуть не потеряв равновесие. Он заговорил еще тише, будто отец Брамбо пытался его подслушать. — Кто вдруг вспомнил отца Дара, которого сослали сюда двадцать лет назад, сразу после стачки шахтеров, потому что и он внес свою маленькую лепту в борьбу против Компании? Кто вспомнил его, погребенного все эти годы в прогнившей старой церкви, которая уже почти совсем развалилась? За ним стоит епископ! — вскричал отец Дар, выпрямившись и воздев руку над своей лохматой головой. — Он принес с собой дух интриги! Творятся темные дела! Разве он пришел как пастырь к своей пастве? Посмотри-ка на него, Бенедикт, и скажи мне, что ты чувствуешь сейчас в глубине души? — Он повернул к себе Бенедикта и зажал его щеки между своими ладонями. Мальчик стоял перед ним и беспомощно смотрел на отца Брамбо, широко открыв рот, как рыба. Отец Брамбо словно окаменел и глядел в сторону. — Посмотри на него! — приказал старый священник. Руки его дрожали, пальцы больно впивались в щеки Бенедикта. — Разве он похож на человека, готового разделить жизнь с бедняками, с отверженными шахтерами и рабочими, которые, умирая от усталости, бредут в церковь, чтобы немного всхрапнуть во время обедни, с людьми, от которых за милю разит трудовым потом? Разве он похож на их учителя и друга? Спроси его, Бенедикт, сможет ли слух его выдержать ломаный язык наших жителей, сможет ли он примириться с их исковерканными представлениями о жизни; предупреди его, Бенедикт, — ведь ты умеешь говорить с ним, — предупреди его, разъясни, что ему часто придется затыкать свой бледный нос, когда он будет находиться среди этих душ, уже сейчас обреченных искупать свои грехи в чистилище нищеты и непосильного труда. Пусть он пойдет — проси его, Бенедикт, чтобы он пошел, — к молоху; пусть пойдет на Завод, и падет ниц перед ним, и попросит Завод вернуть бесчисленное множество сожранных им человеческих душ: людей, раздавленных под колесами, сожженных дотла, людей, чьи кости молох ломал одну за другой, пока они не превратились в прах. Скажи ему, Бенедикт! — молил отец Дар. Слезы внезапно брызнули у него из глаз, полились по щекам, слова с хрипом вырывались из горла. — Скажи ему, Бенедикт, — вскричал он прерывисто и, задыхаясь, дико уставился на Бенедикта. — Спроси, когда его призовут исполнить последний обряд, сможет ли он в обугленной массе, которую на лопате вытащили из горячей печи, признать человеческое существо; хватит ли у него сил благословить ящик с пеплом или осенить крестным знамением слиток чугуна, в недрах которого покоится прах несчастного рабочего, навеки заключенного в эту темницу, из которой его не высвободит даже взрыв динамита, а лишь адское пламя! — Голос старого священника окреп, он протянул к Бенедикту трясущиеся руки. — Скажи ему все это, Бенедикт, — старик всхлипнул, — а потом спроси его, считает ли он себя подходящим человеком для этих людей и для этих мест!

42
{"b":"99631","o":1}