ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Мне бы хотелось вернуться в Яму, когда я получу сан священника, — сказал Бенедикт. Глаза его были полны слез.

Отец Брамбо, на лицо которого легла легкая тень, ответил:

— Ты, Бенедикт, вышел из низших классов, а низшие классы нуждаются в священниках, выходцах из их среды, способных понимать их потребности. Епископ будет доволен, если ты скажешь ему, что хочешь вернуться в Яму. — Глаза его затуманились. — О, эти последние дни! — вскричал он.

— Я бы не сбился с пути, как отец Дар! — с болью сказал Бенедикт.

Маленькие голубые морщинки вокруг губ отца Брамбо обозначились резче, и он сдержанно сказал:

— Отец Дар за многое в ответе!

— Смогу ли я научиться, отец мой, — спросил Бенедикт, пытливо глядя на священника, — смогу ли я научиться, как работать среди... среди моего народа, отец мой? Будут ли этому обучать в семинарии?..

— Да, именно этому, — радостно ответил отец Брамбо, решительно кивнув головой.

Бенедикт молчал. Он взглянул в окно на проплывающий мимо пейзаж, потом тихо спросил:

— Вы хотите попросить епископа... — он замялся.

Отец Брамбо пристально смотрел на него.

— Попросить епископа, — продолжал Бенедикт, — послать... послать вас куда-нибудь... в другое...

— Нет, — твердо ответил отец Брамбо, сжав губы. — Раньше я думал об этом, но теперь... теперь — нет!

Бенедикт глубоко вздохнул, теперь в глазах его уже не было тревоги.

— Отец мой, — робко произнес он, разглядывая свои пальцы. — Я очень обрадовался, когда вы приехали к нам в Яму.

Священник с удивлением посмотрел на него.

— Правда, Бенедикт? — растроганно спросил он.

Бенедикт кивнул.

— Я думал, вы покинете нас, — продолжал он, с трудом подбирая слова, — когда увидите, как... — он облизнул пересохшие губы, — как мы живем. Понимаете ли, все городские ненавидят нас...

— Нет, они просто боятся вас, Бенедикт, — мягко сказал отец Брамбо.

Бенедикт в недоумении посмотрел на него.

— Почему? — спросил он.

На лице отца Брамбо изобразилось удивление: ведь это было так понятно!

— Ну... — засмеялся он, немного смутившись, — я даже не знаю точно, почему. Мы всегда почему-то боялись бедных, я имею в виду — у нас дома, все мои родные и друзья. Почему, я и сам не знаю. Не то чтобы мы действительно боялись их, нет конечно, — ведь существует полиция и тому подобное; мы боялись другого... — Он задумчиво пожевал нижнюю губу и нахмурился. — Подумай только, вспомни, что произошло у нас за последние несколько дней. Беспорядки! Насилие! Стачка! — вскричал он. — Люди из высших слоев общества не ведут себя таким образом, Бенедикт. Они, естественно, пришли в ужас, они жаловались, они требовали увеличить полицейские силы. — Он нервно дернулся. — Это было страшным испытанием... — сказал он.

— Но, отец мой... — у Бенедикта перехватило дыхание.

— Сопротивляться полиции! — продолжал отец Брамбо. — Они как анархисты в Бостоне! Ты слышал о Сакко и Ванцетти?

Бенедикт покачал головой.

— Тоже инородцы. Если бы ты был тогда в Бостоне! А теперь здесь...

— Но, отец мой, — с болью сказал Бенедикт. — Рабочие вынуждены бастовать!

— Вынуждены, Бенедикт? — спросил отец Брамбо с укором. — Все рабочие?

Бенедикт запнулся.

— Все рабочие? — в раздумье повторил он. — Но ведь если они не будут бастовать, тогда завод...

— Кто вбил им это в головы, Бенедикт? — продолжал отец Брамбо мягко. — Разве они собственным умом дошли до этого? Ты же знаешь, что это неправда. Там был агитатор — агитатор-коммунист! Я ведь знаю про этот митинг на холме.

Бенедикт побледнел. Потом он вспыхнул и виновато опустил глаза. На какое-то мгновение ему показалось, что его страшно изобличили, заглянули ему в самую душу. Он крепко стиснул руки и уставился на них. А поезд уносил его вперед, и время стремительно мчалось вместе с ним.

— Отец мой, — не поднимая глаз, сказал мальчик после долгих, томительных минут. — Отец мой, если бы вы знали что-нибудь... ну, например, где прячутся гла вари стачки, было бы грехом не сообщить об этом полиции?

Отец Брамбо быстро повернулся к нему.

— Ты знаешь? — возбужденно спросил он и нагнулся, чтобы заглянуть Бенедикту в глаза.

Бенедикт еще ниже опустил голову.

— Нет, — сказал он. — Но это грех?

— Конечно, — вскричал священник. — Ты знаешь, кто такой Добрик? Коммунист! Преступник, враг церкви! Ведь укрывать преступника — это не только гражданский грех, но и грех против церкви.

Бенедикт кивнул. Его терзала мука.

— А мой папа... — начал он и осекся.

Отец Брамбо снова удивленно поглядел на него.

— Твой отец тоже бастует? — спросил он с недоверчивой улыбкой.

Бенедикт не мог ответить.

— Не знаю, — пробормотал он.

— Ну, конечно нет! Ведь твоего отца уволили с завода: значит, он не может участвовать в забастовке, — сказал отец Брамбо, довольный, что вспомнил этот факт и имеет возможность доказать Бенедикту, что никогда не сомневался ни в нем, ни в его семье.

Он обнял Бенедикта и прошептал:

— Я ведь знаю, как тебе было тяжело, Бенедикт. Я же не слепой. Тебе приходилось и голодать, ведь правда? Вот почему мне так хотелось, чтобы ты возможно чаще ел со мной.

Бенедикт вспомнил пирог на столе в кухне и отца Дара, застывшего в дверях. «Я так и не попробовал этого пирога», — подумал он.

— Нет, мы едим, — ответил он резко.

Отец Брамбо успокоительно похлопал его по плечу.

— Я понимаю, — ласково сказал он и снова начал созерцать пейзаж за окном.

Бенедикта вдруг охватила дрожь. «А что, если полиция знает? — со страхом подумал он. — Неужели я совершил грех?..» Он закрыл глаза ладонями, и тут же перед ним возникло смуглое лицо Добрика, он услышал его спокойный голос: «Какого цвета кровь?» — «Красная!» — торопливо ответил мужской голос. «Если у вас есть мужество идти по нашему пути, если вы вступили в Союз, помните: я буду бороться за то, чтобы все мы были братьями».

Бенедикт содрогнулся, только теперь по-настоящему осознав, как близок он был от страшного поступка: под действием колдовских чар он чуть было не назвал имя Добрика! Он почувствовал, как струйка холодного пота потекла у него по спине.

Порывисто повернувшись к окну, Бенедикт вскричал:

— В этих домах живут богатые люди, не правда ли, отец мой?

Отец Брамбо с улыбкой вгляделся в проносившиеся мимо усадьбы.

— Пожалуй, не такие уж богатые. Мы могли бы жить в любом из них.

— Ваша семья? — поразился Бенедикт.

Отец Брамбо снисходительно кивнул.

— О да, — небрежно обронил он. — Наш дом был гораздо красивее... — При воспоминании о родных местах в глазах его появилась тоска.

— Чем вот эти? — с недоверием переспросил Бенедикт, не отводя взгляда от домов, которые казались ему волшебными замками.

— Ну да, конечно, — кротко ответил отец Брамбо.

Бенедикту вдруг вспомнился негодующий голос Джоя: «Какое вранье!»

— Но... — хотел было возразить Бенедикт и остановился, не зная, против чего, собственно, он намеревается возражать.

— Мой отец, — начал отец Брамбо с затаенной горечью, чуть прищурив глаза, — мой отец был в свое время влиятельным человеком. Когда ты, Бенедикт, думаешь о Бостоне, — продолжал он с немного смущенной улыбкой, — тебе, наверно, представляются бобовые консервы или Бонкер Хилл. Но когда бостонцы думают о своем городе, им прежде всего приходит на память торговый дом Брамбо «Красивая мебель». Действительно, — произнес он с извиняющимся смешком, — таков был торговый девиз моего отца. Он распорядился, чтобы на здании его фабрики огромными буквами было написано: «Для бостонца «Брамбо» означает «красивая мебель». Моя мать, конечно, этого не одобряла, — добавил молодой священник. Он осторожно приложил пальцы к своим губам, словно хотел потрогать игравшую на них слабую улыбку. — Мой отец не хотел, чтобы я шел в священники, — признался он, — а мать хотела. — Он снова повернулся к окну. — Да, конечно, — сказал он небрежно, — наш дом был несравненно красивее.

50
{"b":"99631","o":1}