ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это был голос Джоя, послышалось его хныканье, и Бенедикта внезапно захлестнуло такое чувство облегчения, что он прислонился к двери и не смог сдержать слезы. Он улыбался, и слезы катились по его щекам.

— Что ты там делаешь? — спросил он.

— Ничего, — ответил Джой.

— А почему не выходишь?

Тишина.

— Ты что, никогда не выйдешь оттуда?

Снова минута ожидания, и затем рыдающий голос Джоя:

— Не-е-е-т!..

— Джой, — сказал Бенедикт, — ты ведь не можешь оставаться там вечно. Ты проголодаешься. Почему тебе хочется там сидеть?

— Убирайся! — закричал Джой.

— Послушай, Джой, — сказал Бенедикт, — чего ты боишься?

— Ничего я не боюсь! — пронзительно завопил Джой.

— А тогда зачем ты там спрятался? — крикнул Бенедикт.

— Ничего я не боюсь! — опять раздался пронзительный вопль Джоя.

Бенедикт уставился на запертую дверь, нервно закусив губу, потом прислонился к двери и закрыл глаза.

— Тебя никто не обидит, Джой, — убежденно сказал он. — Полицейские ушли, они охотятся за мужчинами. Они не трогают детей. Выходи же! — молил он брата. — Я принес маме кролика, и она уже жарит его. Это для тебя.

— Убирайся! — закричал Джой срывающимся голосом, потом тихо попросил: — Не говори им, Бенни, где я.

Бенедикт беспомощно оглядел двор. Вдруг он задрожал, страх охватил его.

— Джой, — прошептал он. Беспомощный ужас звучал в его шепоте, — выходи оттуда, ты должен немедленно выйти, Джой!

Он смотрел на уборную, на полумесяц, вырезанный в двери. И перед ним всплыло воспоминание: двое мужчин со связанными руками бегут, спотыкаясь, и падают в траву, обагренную их кровью; лошадь повернула взмыленную морду и косится на них, сверкая белком глаза, и яростно бьет копытом о землю... И снова Бенедикта объял холодный ужас, он съежился у дверцы. Он содрогнулся, вспомнив глаза своей матери, в которых застыл суеверный страх... «Джой навсегда останется там! — подумал он, прижавшись щекой к залитой солнцем дощатой дверце. — Останется там навсегда — от страха!» Казалось, над их двором нависла угроза. Бенедикт растерянно огляделся и принялся колотить в запертую изнутри дверцу.

— Джой! — закричал он не своим голосом. — Джой, если ты сейчас же не выйдешь, я выломаю дверь и исколочу тебя в кровь!

Под крыльцом послышались хриплые рыданья. Бенедикт ухватился за ручку двери и стал трясти ее, бить кулаками и ногами, ломать ее, пока наконец тонкие доски не расщепились. Дверка повисла на петле. Джой испустил вопль и, бросившись вглубь, стал карабкаться на груду угля. Бенедикт ворвался в темную, пыльную каморку и, тяжело дыша, стал продираться к Джою. Он нашел его в углу. Джой сидел съежившись, с громадным куском угля в дрожащих руках. Бенедикт так скрутил руки Джоя, что уголь выпал; схватив его за волосы, он поволок его на солнце. Джой упирался и вопил изо всех сил, лицо его, измазанное угольной пылью и слезами, исказилось. Он пытался выскользнуть из рук брата и снова спрятаться в каморку, но Бенедикт стал молотить его кулаками, исступленно, визгливо крича: «Не смей идти туда! Не смей! Не смей!» — пока сам не свалился рядом с ним.

Он лежал, безучастно глядя на пыльный двор; сердце его неистово билось, солнце обжигало глаза. У него дрожал подбородок, а зубы ныли, словно кто-то с силой сжал их. Рыдания Джоя утихли, и он тоже неподвижно лежал на земле, сжавшись в комочек. Взгляд у него был пустой и бессмысленный.

Бенедикт склонился над ним и ласково произнес:

— Джой, это я, твой брат. Полицейские не придут сюда. Я их никогда не впущу!

Но Джой ничего не ответил. Тогда Бенедикт подхватил брата под мышки и потащил на кухню. Здесь он отпустил его, и Джой, спотыкаясь, направился к матери и упал к ней на колени, а она стала вытирать фартуком его измазанное угольной пылью лицо и заметила тонкую струйку крови, которая текла у него из носа. Она повернулась к Бенедикту; он, тяжело дыша, стоял в дверях.

— Бенедикт! — воскликнула она, словно не узнавая его.

— И если ты еще когда-нибудь туда заберешься, я убью тебя! — вскричал Бенедикт грубым, хриплым голосом и, всхлипнув, бросился вон из кухни.

Когда он добрался до лагеря, было уже шесть часов вечера. Ярость его утихла, но осталось чувство горького, мучительного стыда. Ему не хотелось встречаться с отцом сейчас, когда в нем еще не совсем иссякли бешеный гнев и испуг. Поэтому, засунув руки глубоко в карманы, он отправился бродить по лагерю. Вскоре он увидел в отдалении своего отца; тот разговаривал с какими-то двумя мужчинами. И Бенедикт удивился, как это всегда с ним бывало, когда неожиданно для себя обнаруживал, что отец его ведет себя как рядовой гражданин своей страны, а не как жалкий отщепенец. Но мальчик продолжал держаться на расстоянии, отказывая себе в желании подойти к отцу, хотя никогда еще это желание не было столь сильным, как сейчас. Он стоял так довольно долго, пока наконец не решил, что уже достаточно настрадался. Тогда он приблизился к отцу и стал молча прислушиваться к разговору. Да, сейчас он не испытывал ни тени того унижения, которое всегда охватывало его, когда он слышал, как отец на ломаном английском языке разговаривает с теми, кто говорит на родном для себя языке.

Взгляд отца упал на Бенедикта, и сердце мальчика екнуло, словно он и в самом деле боялся, что отец не захочет его знать.

— Ступай домой! — напустился на него отец.

— Но, папа, — сказал Бенедикт, — я ведь только что...

— Ступай, ступай, — нетерпеливо продолжал отец, потом притянул к себе мальчика. — Бенедикт, — сказал он серьезно на своем родном языке, — послушай меня. Здесь тебе не место. Возвращайся назад, домой, к матери, к братьям.

Бенедикту нестерпимо захотелось попросить: «Папа, поговори с Джоем!»

Но отец прибавил:

— Ты же видишь, мы уже здесь, мы благополучно выбрались с завода. Ступай назад, домой.

— Папа, — промолвил Бенедикт, — я передал твое поручение...

Отец посмотрел на него, и выражение лица его смягчилось.

— А разве я в этом сомневался? — спросил он.

Бенедикт просиял.

— Папа, — начал он, понизив голос, — а будет...

Отец пожал плечами.

— Никто не знает, — ответил он. — Но тебе надо идти домой.

— Завтра я должен повидать отца Дара, — заявил Бенедикт во всеуслышанье, хотя это касалось лишь его одного.

— Да, конечно, — быстро согласился отец.

Бенедикт пошел прочь.

— Бенедикт!

Мальчик порывисто обернулся.

— Вот что, — сказал отец, — если они явятся и будут спрашивать обо мне, ты не...

— Папа! — укоризненно вскричал Бенедикт.

Отец улыбнулся и положил руку ему на голову.

— Знаю, знаю, — пробормотал он. — Я вовсе и не думал... — И, подтолкнув Бенедикта, приказал: — А теперь отправляйся.

Бенедикт поднял на него глаза.

— Папа, — спросил он, — ты потерял флейту?

Отец посмотрел на него непонимающим взглядом, затем сказал с нетерпением:

— Ты что, — ребенок?

Бенедикт отошел от него и на этот раз, уже не оборачиваясь, направился домой.

Обратный путь показался ему гораздо длиннее. Он задержался на холмах: прячась в траве, он искал птичьи яйца, но ни одного не нашел. Темнота осторожно нащупывала свой путь, словно когда-то здесь с ней произошло недоброе. Дул горячий ветер, от свалки тянуло зловонием. Бенедикт пошел дальше, отшвыривая ногой камешки, стараясь ни о чем не думать и не мечтать. Он засунул руки в карманы, прикасаясь пальцами к крепким мускулам ног, и шагал, почти не сгибая колени. Один раз он остановился, вынул руки из карманов и прислушался: казалось, откуда-то доносится приглушенный стук копыт. Бенедикт выпрямился, пристально вглядываясь в окружавшую темь. Только сейчас он заметил, что уже спустилась ночь, и вздрогнул, словно она захлопнула его в свою западню. Вокруг было гораздо темнее, чем всегда: ни на заводе, ни на шлаковых отвалах не мерцало ни огонька. Даже звезд на небе не было видно. В обычное время либо пламенеющий бессемеровский конвертер, либо плавка в доменных печах то и дело озаряли небо гигантской аркой света, и тогда позади мальчика вдруг появлялась его длинная, черная тень, — теперь же кругом стояла кромешная тьма.

63
{"b":"99631","o":1}