ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Марк Модестович надел халат, что сразу же придало ему деловой, энергичный вид и несколько прикрыло изъяны пострадавшего костюма. Отмыв помутневшие от подсыхающей глины очки в тонкой золотой оправе и протерев их замшей, он вышел в коридор. Для успокоения нервов достал сигарету, ломая спички, кое-как прикурил и сделал несколько торопливых затяжек. Швырнув окурок в фаянсовую урну, зашел в туалет причесаться перед зеркалом. Его смоляные вьющиеся волосы не нуждались в расческе, и он только пригладил их рукой. Видом своим остался недоволен. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами нездоровые тени. На всякий случай проглотил таблетку ношпы.

Войдя в приемную, он поклонился Марье Николаевне и тихо присел в самом дальнем углу, между канцелярским шкафом и столиком с кофеваркой. Секретарша едва заметно кивнула в ответ, не отрывая глаз от машинки. Печатала она двумя пальцами, но ловко и очень быстро.

Закончив лист, она разложила копии и отделила копирку, потом замкнула ящик стола и, прихрамывая, как подбитая утка, скрылась за зеленой кожаной дверью. Потянулись минуты ожидания. Несколько раз звонил телефон, но Марк Модестович не знал, как ему быть: то ли снять трубку и услужливо доложить потом о звонке секретарше, то ли отстраниться. Решил, что лучше инициативы не проявлять.

Вернулась Марья Николаевна и, ничего ему не сказав, уселась разбирать почту. Надрезав сбоку очередной конверт, бегло проглядев письма, она соединила их скрепкой. Некоторые пакеты оставались нетронутыми и шли в специальную папку, где золотом было вытиснено: «Лично». Марка Модестовича она, казалось, не замечала вовсе.

Когда он промучился уже достаточно долго и готов был напомнить о себе легким покашливанием, она вдруг сказала, кивнув на дверь:

– Пройдите к Фоме Андреевичу.

Марк Модестович торопливо вскочил, засуетился и, зачем-то пригнувшись, вошел в кабинет. Но здесь было пусто. Холодно сверкала полировка стола для заседаний, оловянный отсвет затянутого мглой неба дрожал в узорчатых стеклах книжных шкафов. Марк Модестович нерешительно замер на пороге. Необъятный кабинет всегда подавлял его своим сумрачным неприступным величием. Теперь же, когда Фома Андреевич пребывал в задней комнате, в которой закусывал или отдыхал на диване, Сударевский почувствовал себя еще более неуютно. В ожидании выхода Фомы Андреевича он приблизился к огромной, во всю стену, карте Союза, на которой трассами из рубинового полистирола были обозначены связи НИИСКа с городами страны, и стал изучать прихотливую береговую линию далекой Якутии.

Фома Андреевич появился с бумажной салфеткой в руках. Промокнув чувственные, капризно опущенные уголками вниз губы, он указал Сударевскому на ближний от своего кресла стул. Марк Модестович схватился за спинку и, почтительно склонив голову, подождал, пока сядет директор. Фома Андреевич уже было опустился в кресло, но вдруг встал, вышел из-за стола. Помедлив, он смахнул с пиджака хлебные крошки и протянул Сударевскому руку.

– Здравствуйте… э… Марк Модестович. – Директор скомкал салфетку и бросил ее в пепельницу, выточенную из массивной глыбы горного хрусталя. – Давно собираюсь с вами побеседовать… да, давно. Вы ведь у Ковского работаете?

– Совершенно верно, Фома Андреевич. – Сударевский инстинктивно спрятал ноги дальше под стул, хотя директор никак не мог увидеть со своего места запачканные глиной брючины. – У Аркадия Викторовича.

– Так-так… – пробормотал директор, не реагируя на приглушенное жужжание селектора. – У Аркадия Викторовича. – Он задумчиво поиграл ослепительно синей сапфировой призмой. – А где сейчас ваш Аркадий Викторович?

– Простите? – Весь напрягшись, Сударевский подался вперед.

– Я спрашиваю, – директор поморщился, – где находится в настоящее время Аркадий Викторович?

– Не знаю, Фома Андреевич… Дома, видимо, или на даче. Если разрешите, я могу позвонить, узнать. – Он выжидательно привстал.

– Не стоит. – Директор вяло махнул рукой и, откинувшись в кресле, расстегнул две пуговки на жилете. – Мы с вами, как положено, на рабочем месте находимся, а Ковский – на даче, видите ли… У него разве отпуск?

– Аркадий Викторович дома работает… – тонко улыбнулся Сударевский и многозначительно добавил: – Иногда.

– Учителя защищаете? – хмыкнул директор.

Марк Модестович с покорной улыбкой развел руками. Он осмелел и принял непринужденную позу.

По всему было видно, что неудовольствие Фомы Андреевича направлено не в его адрес. Неприязнь директора к шефу была общеизвестна. Лично Сударевскому это ничем не грозило. Напротив, при благоприятных обстоятельствах можно было даже кое на что и рассчитывать. Главное, не проглядеть нужный момент, уловить с полуслова намек.

– Что молчите-то?

Сударевский опять лишь руками развел.

«Что я могу вам ответить, Фома Андреевич? – заклинал он умоляющим взором. – Вы, как всегда, правы, но Аркадий Викторович действительно мой учитель, а я порядочный человек, и… неужели вы сами не понимаете двойственность моего положения? Нет, нет, вы, конечно же, все понимаете…»

– Не понимаю я вас, Марк Модестович, – нахмурился директор. – И как вы работаете в такой обстановке?

– Сегодня я узнал, что запороли монокристалл циркона. – Сударевский озабоченно помрачнел.

Нет, он не отвечал прямо на вопрос директора. Скорее, просто делился с ним заботами лаборатории, не считая для себя возможным что-либо скрывать. Даже самое неприятное.

– Ну, вот видите! – возмутился Фома Андреевич, хотя и не был в курсе таких отдельных частностей, как какой-то там монокристалл. Как будто не было у него других, куда более важных забот. Мало ли этих кристаллов выращивают у него в институте! Но непорядок есть непорядок. За него надо строго взыскивать. – Час от часу не легче!

Марк Модестович только вздохнул. Не его вина, если директор чисто деловое сообщение его принял как ответ на вопрос об условиях работы в лаборатории. Никто не может требовать от него, Сударевского, большего. Он и так выгораживал шефа как мог. Упомянув о цирконе, он подставлял под удар прежде всего самого себя, поскольку являлся ответственным исполнителем темы. Фоме Андреевичу это, вероятно, известно. А если нет, то тут он, Сударевский, тоже не виноват. Не стучать же себя кулаком в грудь: не вели, мол, казнить, а вели миловать.

– Я отсутствовал в институте почти всю неделю, Фома Андреевич, – как бы между прочим пояснил Сударевский. – В среду я был в Панках, а четверг и пятницу провел в патентной библиотеке. Дело в том, что Комитет по делам открытий и изобретений…

– О ваших открытиях потом, – досадливым жестом оборвал его директор. – И вообще, почему я должен разговаривать о сложившейся в лаборатории нездоровой обстановке с вами, а не с заведующим?

– Простите, Фома Андреевич! – проникновенно откликнулся Сударевский. – Простите! – Кого и за что надобно было простить, он не уточнял.

Директор с некоторым удивлением посмотрел на него, прищурился с вялым раздражением, но вдруг прояснел взором, как будто набрел на интересную идею.

– Не берите на себя чужие грехи, Марк Модестович. – Он снисходительно улыбнулся. – Где Аркадий Викторович, вы, значит, не знаете?.. Так! – Он отшвырнул призму и поманил Сударевского придвинуться поближе. – Тут вот какое дело… – понизил голос Фома Андреевич.

– Слушаю, – с готовностью прошептал Сударевский, подавшись вперед.

– Ваш Аркадий Викторович вроде бы как пропал.

– Как так пропал?! – воскликнул Сударевский и даже подпрыгнул от неожиданности. – Не может быть!

– Все может быть, абсолютно все, – авторитетно заверил его директор. И, чеканя слова, холодно и сухо пояснил: – Гражданин Ковский исчез при загадочных обстоятельствах и разыскивается в настоящее время компетентными органами.

И такое отчуждение чувствовалось в его словах «гражданин» и «компетентные органы», что Сударевский только ахнул. Будь на его месте какая-нибудь верующая старушка, она бы перекрестилась, но Марк Модестович смог выразить всю гамму охвативших его чувств лишь болезненным стоном.

30
{"b":"99664","o":1}