ЛитМир - Электронная Библиотека

— Что ж, давайте принимать решение, — обратился Вадим Сергеевич к членам совета. — Событие, свидетелями которого мы стали, наверняка приобретет самую широкую огласку. И от нас, товарищей Барботько, прежде всего потребуют принципиальной оценки ее поступка. Мы ведь не просто ученые, мы советские ученые, коммунисты. С этих позиций нам и следует отнестись к выпавшей на нашу долю ответственности… Кто имеет слово?

Первой была Кетова. Прежде чем заговорить, она снова принялась терзать пачку с сигаретами. Из уголков коробки посыпались на стол крошки табака.

— Считаю, — Кетова брезгливо покосилась на Асю, — что Барботько не имеет более ни морального, ни юридического права продолжать исследовательскую работу. А тем более заниматься преподавательской деятельностью. Короче говоря, — в глазах Кетовой был лед, — я предлагаю ходатайствовать перед ВАКом о лишении Барботько ученого звания и степени.

Кто-то уточнил ее словами ректора:

— Звания советского ученого.

Ректор начал персональный опрос: «Профессор Охрин?», «профессор Легачева?», «доцент Смолич?»… Одни безоговорочно присоединялись к Кетовой, другие пытались как-то смягчить решение, ссылаясь на молодость Барботько, на ее неопытность, предлагали отстранить от исследовательской работы, но позволить продолжать педагогическую и врачебную — все-таки Барботько приобрела известность как хирург.

На старике Персидском произошла заминка. Персидский гаркнул «Нет!», и, нахохлившись, решительно отказался привести мотивы отказа.

Последним был Гликин. Устремив глаза в потолок и барабаня пальцами по губам, сложенным трубочкой, он не сразу отозвался на вопрос ректора.

— А не спешим ли мы? — усомнился он. — Коли уж заговорили языком диалектики, отчего бы и не поразмыслить. При такой-то суете можно споткнуться на самом очевидном и расквасить себе нос. Все взяли на себя роль прокуроров. А кто же защитник?

И он всем телом повернулся к Асе, испытующе глядя в ее лицо. Ася встрепенулась. В словах Гликина вдруг вспыхнуло яркое пятнышко света, в котором замаячило нечто такое, что ускользало от всех, здесь сидящих. Даже от Вадима Сергеевича. Ася словно вдохнула солидную порцию нашатырного спирта. И все в ней разом возмутилось против самой возможности сложить оружие. Здесь, в этой комнате, решалась не просто ее судьба ученого, но и правомерность решения проблемы. Ей предстояло одним ударом разрубить гордиев узел, ибо времени на раздумье не осталось.

Но как? Как?

— Насколько я понял, — резюмировал Вадим Сергеевич, профессор Гликин воздерживается. Странная позиция, на мой взгляд. Ну что ж, прошу выслушать проект решения.

И тогда, опережая проректора, поднялась Ася.

— Вадим Сергеевич, — она предостерегающе подняла руку, разрешите прежде небольшую справку.

— Она, что, имеет какое-то значение? — нахмурился ректор.

— Безусловно!

— Даже так? Любопытно… Говорите, Ася Давыдовна.

— Видите ли, — Ася поежилась, увидев, с какой надеждой смотрит на нее старик Персидский, — видите ли… я… все мои друзья знали, как совет отреагирует на наш эксперимент. Нет, нет, я не собираюсь оправдываться! — предупредила она нетерпеливый жест Вадима Сергеевича. — Просто, прежде чем пойти на совет, я распорядилась обесточить все жизнеобеспечивающие установки, — Ася сделала многозначительную паузу, краешком глаза уловила, как понимающе заблестели глаза Аркаши. — С вашего позволения, эксперимент с созданием гомункулуса закончен летально. Уродливого существа, скроенного по методу уэллсовского Моро, как изволил сравнить наш уважаемый Вадим Сергеевич, не существует.

Ах, опять эта многозначительная томительная тишина! А как вытянулось лицо Персидского, как медленно выпрямилась Кетова, как застыл Гликин с губами, сложенными трубочкой! Ася села, поправив брюки на коленях. Рядом с нею чуть слышно, но облегченно и восторженно вздохнул аспирант Аркаша…

Ее попросили уточнить: «Вы что, сняли давление в барокамере?», «Как?! Вы прекратили подачу крови?», «А биостимуляторы? Надеюсь их-то вы не выключили?»

— Да они попросту убили ее! — развела руками Кетова.

— Я окончательно отказываюсь понимать вас, Ася Давыдовна, — в явном замешательстве пробормотал Вадим Сергеевич. — Вы что, действительно сделали это?

— Мы вот что сделали, — вместо Аси отозвался аспирант Аркаша и большим пальцем руки принялся нажимать воображаемые кнопки на пульте, — все красненькие. А затем вот, — он извлек из кармана брюк длинный ключ с двойной замысловатой бородкой и повертел им, закрывая воображаемый замок двери, на всякий случай, знаете ли, чтобы кто-нибудь из нашей братии не передумал да не включил снова. А разве мы сделали неправильно, товарищ ректор?

Аркашу довольно вежливо осадили, попросив не забываться и помнить, где он находится. Аркаша, соглашаясь, вежливо наклонил голову, прижал руку к сердцу, чем окончательно восстановил против себя членов совета.

— Чудовищная непоследовательность!! — загремел Персидский. — Я готов был возвести вас на пьедестал, черт вас дери, а вы, оказывается, мелкая душонка!

Его бас потонул в шуме голосов. На этот раз привычная выдержка изменила членам совета. Остановить человеческое сердце, сознательно оборвать человеческую жизнь! Вот уж подлинное неприкрытое варварство, измена святая святым медицины, ее незыблемым принципам гуманности.

Кетова, кривя губы в презрительной улыбке, обронила:

— Вы — чудовище, Барботько. Вы — врач-убийца!

Ася встала, терпеливо пережидая, пока сможет говорить.

— Уважаемые члены совета, — произнесла она своим ровным бесцветным голосом, — извините меня, но только никаким высшим принципам медицины я не изменяла. Просто мозг одной умершей женщины мы пересадили в мертвое тело другой женщины. А с каких это пор стала возбраняться работа над трупами?

Гликин сочувствующе покосился на ректора. «Не хотел бы я сейчас оказаться на вашем месте…» — сказали его глаза. И он не ошибся — у Вадима Сергеевича появилось ощущение, будто он проделал длительную, изнурительную и, как оказалось, никому не нужную работу. Все разом перепуталось, перемешалось. Ректор словно впервые увидел Барботько, начал догадываться, какой самоотверженный, умный и сильный противник скрывается под внешней флегматичной личиной этой молодой женщины. Нет, он не ошибся, назвав ее некогда талантливой. Справиться с нею будет делом далеко не простым.

В кабинете теперь по-настоящему разгорались страсти. Вот когда на Асю обрушился подлинный шквал гнева! Ее Не желали слушать, швыряли ей в лицо такое, чего в другое время не позволили бы себе произнести. А над всей какофонией выкриков властвовал бас Персидского.

Старика словно подменили. Обманутый в каких-то своих ожиданиях, он стал похож на злобного взъерошенного зверька.

— Мерзкая отступница! — он изобличающе тыкал скрюченным пальцем в сторону Аси. — Побоялась нас, старых индюков. — Он брызгал слюной, заставив поморщиться и отстраниться Кетову. — Вы — нуль! Вы инородное тело в медицине. Теперь-то вам доподлинно нет места в науке. Гнать! В шею!

Кто-то со смешком произнес:

— Герострат… Герострат XX века.

Гликин поморщился, оценивая это определение. Потом уточнил:

— Чего там Герострат. Форменный каннибал.

И тем самым обесцветил такую казалось бы хлесткую реплику. Более того — после этого замечания Гликина шквал выкриков сразу стал утихать.

— Вадим Сергеевич, — обратилась тогда к ректору Кетова, мы напрасно тут рвем себе нервы. Поступок Барботько может теперь быть передан в органы прокуратуры. Налицо самое настоящее убийство, любой из нас может засвидетельствовать это.

— Правильно! — поддержал ее неистовствующий Персидский. Судить! За решетку! Но прежде гнать из науки. В шею! К чертовой матери!

— Адам Феоктистович! — укоризненно покачал головой ректор, — утихомирьтесь, пожалуйста. Вы же на ученом совете.

Затем он взглянул на Асю.

— Знаете, Ася Давыдовна, — сказал он, — я еще мог понять вас как ученого, когда вы воскрешали человеческую жизнь, пусть уродливую, противопоказанную нормам этики, но… все-таки жизнь. Но обрывать ее, гасить собственными руками… Как хотите, а это действительно преступление.

17
{"b":"99666","o":1}