ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Битва за Скандию
Оживший
Анна. Тайна Дома Романовых
Зависимый мозг. От курения до соцсетей: почему мы заводим вредные привычки и как от них избавиться
Кто прислал мне письмо?
Карантинный мир
Свободная касса!
Мир внизу
Тайна нашей ночи

– Князь – князем, – огорченно сказал кто-то, – но обидно-то как…

– Если там даже один только груженый воз, – рассуждал другой ковуй, бросая изредка взгляд на Ольстина Олексича, – то добра на нем хватит, чтобы купить не одну вотчину.

– Чего чужое добро считать, – вздохнул кто-то.

– Да уж, чужое – считать нечего. Вот ежели бы оно стало своим…

– Поговорите мне! – прикрикнул на воинов князь рыльский. – Мы не разбойники, чтобы промышлять по степи!

– Мы-то не разбойники, – не полез в карман за словом первый ковуй. – А вот про половцев я не поручусь. Вежи-то у них приметные, юрта Бурчевичей. Нечего им кочевать в таком отдалении от своих. Здесь земли Кончака, Бурчевичам же пристало пасти свой скот южнее, у Меотийских болот. Может, и купеческие шатры оказались у них не волей случая? Кто же упустит такую добычу?

– И то верно, – вмешался внимательно слушавший своего товарища Ольстин Олексич. – Неладное творится в степи, князь! Дозволь моим ковуям проехаться вперед, проверить, что к чему!

Святослав Рыльский поглядел на своих дружинников, прикидывая, сможет ли удержать их в узде, уступив возможность захвата богатой добычи черниговским ковуям. Затем князь подумал, как объясняться с Игорем Святославичем, отчего, не дождавшись приказа, напал на половецкое поселение. Наконец, князь Святослав размыслил, сможет ли он переступить через собственное желание показать воинскую удаль.

Князь Святослав Ольгович принял решение.

– Едем вместе, – сказал он черниговскому боярину Ольстину Олексичу. – Как знать, может, опасность больше, чем утверждает сторожа!

И князь повел за собой войско.

– Добрый будет пир! – радовался Обовлый. – Отведай, воевода Свеневид, первый кус!

И половец протянул броднику на острие ножа заботливо вырезанный лучший кусок зажаренного кабана.

Свеневид перехватил рукоять ножа, понюхал насаженное на лезвие сочащееся прозрачным жиром пахучее мясо и стряхнул его под ноги.

– Пережарено, – сквозь зубы сказал он. – Я предпочитаю мясо с кровью.

И Свеневид повернулся к своим бродникам, давно ждавшим сигнала.

* * *

Два гонца мчались к Игореву стану, и оба с одним известием.

– Половцы рядом! – сообщил первый из них, спрыгивая с коня и отвешивая поклон князю. – Там, за рекой!

– Заждались, поди, – ухмыльнулся Игорь Святославич, повернувшись к сыну.

– Еще бы, – потер свой длинный нос Буй-Тур Всеволод. – Не каждый день русский князь сам в полон идет, да еще и коня погоняет. А?

Молодой князь путивльский Владимир только наливался на лице багрянцем, не смея спорить со старшим родственником. Только сжало сердце странной истомой. В то время Владимир Игоревич посчитал, что дело в нетерпении перед встречей с Кончаковной. Через год после свадьбы он изменил мнение, решив, что, как ни печально, просто не понял предчувствия беды, отклика души на слова князя трубечского.

Рюриковичи верили в предчувствия. Зря, что ли, у истоков их рода стоял конунг, само имя которого скрыто было и от современников, и от потомков. Северяне-варяги звали его Хельги. Вещий – с почтительным страхом величали на Руси. И в жены воспитаннику своему, Ингвару Рюриковичу, девицу подыскал под стать себе, из Полоцка, где ведуньи и оборотни так же естественны, как рассвет поутру. Княгиня Хельга железной рукой, дланью воина, а не женщины, правила страной при муже и сыне, а затем, неожиданно для всех, оставила княжеский престол возмужавшему Святославу Ингваревичу и отправилась в Царьград, где приняла крещение по христианскому обряду. Больше всех поражался прибытию северной княгини басилевс Константин Багрянородный, никак не желавший поверить, что у этой светловолосой красавицы взрослый сын. Владыка Константинополя, привыкший к легким победам над доступными женщинами своего двора, напросился в крестные отцы киевской княгини, жадно пожирая глазами очертания стройного тела под намокшей в крестильной купели полотняной рубахой. Уже после свершения обряда, предвкушая скорое наслаждение северной красавицей, а об отказе не могло быть и речи – такая честь для варваров, о чем речь, басилевс услышал, как Хельга, остановившись перед яркой и страшной фреской распятия Сына Божьего, произнесла, про себя ли или обращаясь к страдающему на кресте, несколько слов на своем непонятном наречии. Константин Багрянородный спросил у своего телохранителя-варанга, пришедшего на службу с Руси, что сказала киевская княгиня. Варанг, пристально глядя на повелителя, сообщил, что она заявила нарисованному Сыну Божьему, что тот, без сомнения, маг посильнее, чем она сама. На следующее утро киевское посольство было с великим почетом, но и с большой поспешностью выпровожено за пределы столицы Ромейской империи. Константинопольские вельможи, отряженные в сопровождающие, со вздохами, такими искренними, что они сразу предполагали ложь, рассказали о внезапном недуге, не позволившем басилевсу лично проводить дорогую гостью.

Рюриковичи верили в предчувствия. Но и предчувствия могут обмануть. Или не явиться в нужное время.

– Половцы, – сообщил только что прибывший второй гонец, молодой ковуй из отчего-то задержавшегося отряда Ольстина Олексича.

– Уже знаем, – откликнулся Буй-Тур Всеволод и, заметив искреннее огорчение на лице неудачливого гонца, хлопнул его по плечу плотной кожаной безрукавки и сказал ободряюще: – Не волнуйся так, это нужные половцы!

Предчувствие – где ты?!

* * *

– Дым на горизонте!

– Вижу, – тихо произнес Ольстин Олексич, ровно сказав не гонцу, себе. И уже громко, чтобы все услышали, приказал: – В боевой порядок!

Князь Святослав Рыльский взмахнул рукой, и постоянно находившийся поблизости дружинник поднес к губам рог и затрубил. Протяжный вой холодил лезвием кинжала внутренности воинов, настраивая их на грядущий бой. Шерсть на волчьем загривке становится дыбом еще до того, как хищник увидит свою добычу, воин должен быть готов к сече и смерти, лишь почуяв противника. Когда боевой конь галопом несет тебя в ощетинившееся окровавленным смертоносным железом, запорошенное степным прахом месиво живого и мертвого, некогда бороться с собственным страхом и неуверенностью в силах. Победит не тот, у кого больше мускулов, а тот, кто тверже духом. Душа правит человеком, душой же – Бог.

Хотя как же быть с поверженными в схватке? Отчего их оставила удача? Бог ли их оказался слабее, или по вере воздалось – каждому свое?!

Под одобрительный рык турьего рога рыльские дружинники растягивались во вторую линию за ощерившуюся копьями полосу черниговских ковуев. Кто бы ни был впереди, ему требовалась особая милость богов-покровителей, чтобы не то чтобы победить – выжить в предстоящей схватке. Ковуи, подвижные, как все степняки, подобно загонщикам на охоте должны были поднять неведомого пока зверя и гнать прямо на бронированную стену рыльской дружины. И выбор для так некстати обнаружившего себя врага станет простым и печальным: погибнуть от прямого русского меча либо от изогнутой сабли, которой отдавали предпочтение не забывшие кочевого прошлого ковуи.

– Вижу половецкие вежи! – раздался тот же голос, который перед этим сообщил о дыме над горизонтом.

– Видишь?! – воскликнул боярин Ольстин. – Так что же стоим?! Князь, – обернулся он к Святославу Рыльскому, – прикажи только!..

– В бой! – юношеский голос сорвался, прозвучав излишне высоко, но никто даже не усмехнулся.

Впереди смерть или добыча, слава или позор. Впереди – неизвестность. И какая нам разница, каким ключом открывается дверь в таинственную комнату, позолоченным гигантом или проржавевшим железным карликом? Какая разница, баритон или фальцет отправил тебя в бой.

Все равно.

Там – в неизвестности – все равно…

* * *

– Вижу половецкие вежи!

Князь Владимир Путивльский внутренне подобрался. Вот и наступил день, ради которого он направился в неурочное время в глубь Половецкого поля.

14
{"b":"997","o":1}