ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он выключил компьютер и с помощью костылей поднялся. Флешка пусть остается в гнезде. Отец, вернувшись домой, сам ее вытащит и положит на место. А иначе он может подумать, что Алан открывал ее, чего допустить нельзя ни в коем случае.

Он вышел из кабинета и тем же путем приковылял в гостиную.

Сел на диван и с помощью пульта задернул жалюзи, закрываясь от слепящих закатных лучей.

Ширли снова бесшумно возникла рядом, когда он собирался включить телевизор.

– Звонит Джон, охранник от ворот. Его там чуть удар не хватил. К вам пришли.

– Ко мне? Кто?

– Джон сперва подумал, что его разыгрывают, а когда понял, что правда, чуть в обморок не упал.

– Я понял, Ширли. Кто пришел?

– Суон Гиллеспи.

Два слова отозвались в мозгу Алана как выстрел в горах. Его так и подмывало крикнуть: «Не принимать! Передай Джону, если он уже очнулся, чтоб не впускал ее сюда ни сейчас, ни в будущем!»

Или, по крайней мере, до тех пор, пока у него не отрастут ноги.

Но он тут же подавил этот порыв. Нельзя же всю жизнь спасаться бегством. Призрак Суон Гиллеспи будет являться вновь, если у Алана не хватит духу встретиться с ней и тем самым навсегда вычеркнуть из памяти.

Сейчас.

– Скажи, чтобы впустил ее.

Ширли направилась было к двери, но он остановил ее и указал на кресло, к которому были прислонены костыли.

– И убери эти проклятые железяки.

Лейтенант Алан Уэллс не единожды смотрел в лицо смерти и видел, как умирают другие. Он не забыл, как лежал на песке, чувствуя, что жизнь уходит из тела вместе с кровью, и ждал, не зная, то ли позвать на помощь, то ли помолиться, чтобы она так и не подоспела.

Но ожидание Суон Гиллеспи далось ему еще труднее. Слишком много воспоминаний, невысказанных слов, боли и гнева, загнанных внутрь, связано с этим именем.

И все их как рукой сняло, едва она появилась в комнате.

Суон Гиллеспи обладала даром превращать любой свой приход в событие. У других людей первым обращает на себя внимание что-то одно: лицо, фигура, взгляд, голос, – у нее же все воспринимается вместе, в гармоничном сочетании, свойственном произведениям искусства.

Прежде Алан всякий раз поражался тому, что мозг не в силах объять и удержать в памяти ее красоту.

– Здравствуй, Суон.

– Здравствуй, Алан.

Она неуверенно подошла ближе.

На ней были простые полотняные брюки и спортивная рубашка навыпуск, а сверху – легкая стеганая жилетка. В руках она держала мягкую широкополую шляпу и темные очки. Внезапно заметив, что руки у нее заняты, она смущенно улыбнулась.

– Прости, надо было оставить их в машине, но это, можно сказать, орудия производства. Порой знакомое лицо приводит окружающих в священный ужас.

Алан понимал, что она имеет в виду. Упомянутый священный ужас он ощутил и на себе, но по горькой иронии судьбы они в этом смысле совершенные антиподы. Она стала знаменитой благодаря красоте своих ног, он – благодаря их отсутствию.

– Как живешь?

В воздухе повисла неловкость, связанная с бременем ушедших лет и событий, с утратой доверия, чего не выдержит даже самая страстная любовь.

– Хорошо.

Суон обвела взглядом комнату.

– До чего же красиво. Раньше, по-моему, все было как-то иначе.

– Да. Мать, прежде чем в очередной раз сменить мужа, изрядно тут потрудилась. Она вышла замуж как раз за архитектора, который делал перепланировку всего дома. Теперь они, по-моему, вместе колесят по миру. – Он нарочно выбрал такой легкий, беззаботный, почти издевательский тон. – А впрочем, наш ремонт едва ли стоит упоминания в присутствии такой важной особы. Я то и дело натыкаюсь на репортажи о твоих головокружительных успехах. Наверняка во Флагстаффе тебя встретили с триумфом.

Суон как будто отмахнулась от него шляпой и опустила глаза.

– Да ну. Зря ты так думаешь. Не хочу повторять мудрые банальности, но не все то золото, что блестит. Когда жила здесь, не чаяла уехать подальше. А оказывается, мир всюду одинаков. Меняются только родные места. Поэтому, наверное, не стоит возвращаться.

Когда она подняла на него глаза, Алан увидел в них застарелую боль. В настоящем порой чувствуешь себя очень неуютно, если это настоящее усеяно обломками прошлого, которое трудно забыть.

– Ты наверняка гадаешь, зачем я пришла.

Алан усмехнулся.

– Поздороваться со старым другом – чем не причина?

Суон положила шляпу и очки на кресло.

– В общем, да. Хотела спросить, как ты себя чувствуешь. Но еще и сказать тебе кое-что. Надо было это сделать намного раньше, не после того, как с тобой случилось несчастье. Но ты ведь знаешь: я никогда смелостью не отличалась.

– Разве, чтобы достичь таких высот, смелость не нужна?

– Никакая это не смелость. По молодости я тоже обольщалась, а потом поняла, что для этого нужно.

Алан молча ждал продолжения. Он вдруг почувствовал к ней такое же сострадание, какое временами испытывал к себе.

– Не смелость, а отчаянность.

Когда-то за такое выражение ее лица он готов был отдать жизнь.

– Так что мне, чтоб добиться успеха, смелость не понадобилась. Вот ты и в самом деле герой.

Все герои давно мертвы. Даже те, которым посчастливилось вернуться живыми…

– Я не герой.

– Нет, герой. Ты всегда был им, хоть и не знал этого.

– Кому это нужно?

– Многим. Это нужно ребятам, которых ты спас. Это было нужно тебе, чтобы стать тем, кем ты стал. Это нужно…

Суон запнулась, и Алану хватило этой заминки, чтобы в голову полезли самые черные мысли.

Стать тем, кем я стал…

Вспомнились бессонные ночи на больничной койке, зверская боль в ногах, слезы, градом катившиеся по лицу. Все это он вспомнил и в который раз спросил себя: «Если б ты знал, что тебе придется испытать, пошел бы ты их спасать или остался в укрытии, зная, что душа потом будет не на месте, что совесть будет мучить, зато останешься цел и невредим?»

Жив.

Тысячу раз он себя спрашивал, стал бы рисковать жизнью, спасая тех ребят. Спрашивал и не находил ответа.

А тем временем Суон едва слышно закончила свою мысль:

– Это нужно было мне, чтоб набраться смелости и прийти сюда.

Алан молчал. Его ожидание было в равных долях соткано из нетерпения и страха.

– Все эти годы я жила и пользовалась благами жизни с ощущением, что не имею права на них, что вот-вот кто-то мне скажет, что я присвоила их незаконно, и заберет назад. Я добилась того, о чем с детства мечтала, но… – Она оборвала фразу, видимо сочтя недоговоренность более красноречивой, чем слова. – А потом я поняла почему…

Еще одна короткая пауза, чтобы взять дыхание, и наконец Суон выбросила белый флаг:

– Когда идешь на подлость, надо иметь силы, чтобы ее забыть. А я свои переоценила. Потому и пришла сегодня к тебе.

Она посмотрела Алану прямо в глаза, и он все прочел в ее взгляде.

– Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?

Алан долго не отвечал, во всяком случае ей это молчание показалось вечностью. Многие на его месте сказали бы себе в этот миг: «Все-таки есть справедливость на свете».

Вот она перед ним, такая беззащитная. Ничего не стоит воспользоваться этой беззащитностью и насладиться мщением. Он может убить ее одним словом. А может и разрешить вопрос, мучивший его самого. В этот миг он отбросил все сомнения и ответил себе «да». Если бы все повторилось, он поступил бы так же – рискнул своей жизнью ради спасения тех ребят.

Потому и теперь не произнес убийственных слов.

– Конечно, Суон. Я давно тебя простил.

Кто-то вновь запустил время, остановившееся в этих четырех стенах, а на лице Суон, как пожар, вспыхнула улыбка.

– Значит, я могу иногда приходить?

Алан вдруг осознал, что за все время их разговора глаза Суон ни разу не остановились на его ногах.

– Ты не мучайся, Суон. Мы были детьми и наделали много ошибок. Ты, Джим, я. Прошло столько лет, и я думаю, если нам и надо просить у кого-то прощенья, то у самих себя. Мне ты ничем не обязана. И никто тебя не заставляет сюда приходить.

42
{"b":"99714","o":1}