ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Не могу я, не мое это дело!

— Не откажи, кормилец, окромя тебя некому за нас заступиться. Все знают: в уезде справедливей тебя нету… Поговори с барином!

Ушаков понял, что от них ему не отделаться. Сказал, сдаваясь:

— Поговорить, конечно, можно. Только будет ли толк?

— Поговори, кормилец, поговори!.. — обрадовались мужики. — Енерала не может не послушаться. Поговори!

— Далеко до вашей деревни?

— Двадцати верст не будет.

— Ладно, съезжу к барину вашему, — уже твердо пообещал Ушаков.

Когда мужики ушли, Ушаков попросил Федора распорядиться насчет тележки. Разговор с мужиками занял много времени, и он хотел наверстать упущенное — не пешком идти в монастырь, как собирался раньше, а ехать на лошади.

Хотя Ушаков и погонял всю дорогу, а к началу церковной службы все же опоздал. Прихожан в этот день собралось очень много, даже не поместились все в соборе, многим пришлось стоять на улице у входа. Ушаков не стал пытаться пройти вперед, пристроился к тем, кто стоял у дверей, а когда служба кончилась, сразу же направился к игуменскому дому, надеясь встретить игумена по дороге из собора. Получилось так, как он думал. Игумен сам увидел его, обрадовался, пригласил его к себе.

В келье, сняв с себя верхнюю одежду, он сразу сделался более простым, доступным. Удивительный человек! Никакой значительности в жестах. Вроде бы и не Божий служитель вовсе, а обыкновенный мирской человек… Во время первой встречи он был не таким.

О той первой встрече отец Филарет заговорил сам, заговорил, не спуская глаз с гостя.

— Показалось мне, прошлый разговор заронил в вас ложные мысли. Показалось мне, что в словах моих вы узрили намек на желание наше иметь от вас пожертвования и сим оскорбились.

Ушаков почувствовал, что краснеет. Этот иеромонах оказался не таким уж простым.

— В мыслях моих не было такого, — сказал Ушаков.

Игумен перекрестился:

— Не будем брать на себя новый грех. Да упаси Господь от лукавого!

После этого они сели завтракать и уже не возвращались к прерванному разговору. Им подали забеленную крестьянскую похлебку без мяса. Ушакову она понравилась, и он ел с большим удовольствием. Игумен время от времени взглядывал на него и чему-то таинственно улыбался. Покончив с похлебкой, он вытер губы и стал салфеткой тереть указательный палец левой руки, испачканный зеленой краской.

— Вчера брался за кисть и мазнул нечаянно, — сказал он, как бы оправдываясь. — Теперь с неделю продержится.

— Прошлый раз, кажется, вы мне рассказывали, что когда-то имели к краскам прямое отношение.

— Сие сущая правда, — подтвердил игумен. — Службу свою я начал не как монах, а как мастер-иконописец. Еще тридцати мне тогда не было… Много работал. Росписи в соборе, церкви и часовеньках моих рук творение. И лепные украшения я один делал. Да что украшения! Все новые застройки по моим проектам делались. Один я тут был: и иконописец, и зодчий…

Воспоминания взволновали его. Желая подавить волнение, он снова потер салфеткой палец, тщетно пытаясь удались с него краску.

— Когда нанимался сюда на работу, думал: поработаю годика два-три, накоплю денег, вернусь в город, обзаведусь семьей и буду жить, живописью промышляя. Да не вышло так, как думал. Нырнул, а вынырнуть уже не смог. Завладели душой моей планы великие. Захотелось мне монастырь так украсить, чтобы во всей России подобного не было. Да и жалко стало расставаться с тем, что руками своими успел сотворить. Так и остался с монастырской братией.

Он пожевал просвирку, запил ее водой и вдруг заговорил совершенно о другом. Спросил:

— Слышал я, крестьян своих на волю отпускаешь?

Ушаков подтвердил.

— А вы не одобряете?

— Нет, почему же… — смутился игумен. — Евангелию сие не противоречит. Святой апостол Павел говорил: ценою крови куплены есте, не будьте рабы человекам. Мы во всем должны следовать учению Иисуса Христа. Но не торопитесь ли вы? Ваш поступок может вызвать злобу в сердцах других помещиков, умножить число врагов ваших.

— Но помещики, как мне думается, должны следовать учению Христа, коль они верят в него.

— К боли нашей, не до всех еще доходит правда Христова. Сердца многих еще наполнены жестокостью, ненасытностью и злобой. Вот, вчера только получили, — достал игумен из ящика какую-то бумагу. — Указ Тамбовской консистории о наложении епитимий на помещика Кугушева за избиение и убийство дворовых людей. Я знаю этого человека. Жестокий, невежественный человек. До разума таких истинная правда дойдет не скоро.

— Я вас не совсем понимаю, — сказал Ушаков игумену, мысли которого показались ему путаными. — Вы осуждаете тех, кто не приемлет истинной правды, кто жесток и ненасытен, и в то же время советуете мне не делать поступков, которыми могу им не угодить.

— Да нет… — с досадой промолвил отец Филарет, видимо сам понимая, что был не совсем логичен. — Я хотел не это сказать. А впрочем, поступайте, как знаете.

После завтрака и дружеской беседы игумен сам пошел проводить Ушакова до его тележки. Дорогой Ушаков спросил:

— Вы знаете помещика Титова, что из Аксела?

— Такое же ничтожество, как и Кугушев, как и Веденяпин. — Игумен тяжко вздохнул. — Я бы вам не советовал связываться с ним. Ну да ладно, все равно меня не послушаетесь…

Подойдя к тележке, Ушаков хотел было сразу лезть на сиденье, но Филарет удержал его:

— Подождите, я не сказал главного. Хочу попробовать написать ваш портрет. Дозволите?

Ушаков посмотрел на него внимательно: не шутит ли?

— А что скажут на это ваши монахи?

— Тайно содеянное, тайно и судится. Найдем место, скрытое от глаз, посажу вас против себя, и вы увидите, на что способен задряхлевший иконописец.

— Что ж, посмотрим, — в тон ему ответил Ушаков.

Он обещал прийти к нему снова дня через два-три.

10

В Аксел Ушаков поехал на тройке и в адмиральском мундире. Так настоял Федор, говоривший, что адмиральские позолоты и богатая тройка произведут на помещика гораздо больше воздействия, чем всякие там слова…

Село Аксел было раза в два больше Алексеевки, но выглядело куда беднее. Домишки сплошь убогие, подслеповатые, крытые Бог знает чем — то ли соломой, то ли навозом. Кривая улочка вся была в рытвинах и мусоре. Боясь угодить в какую-нибудь яму и, не дай Бог, перевернуть коляску с хозяином, кучер вынужден был сойти на землю и повести коренную лошадь под уздцы.

На пути встретилась старуха, тащившая на спине вязанку хвороста.

— Где ваш барин живет? — спросил ее кучер.

— А там, родимый, там, — показала старуха головой в сторону ветлы, возвышавшейся вдали посредине улицы, — за прудом, родимый. Как за ветлу проедете, направо будет плотина, а за плотиной сразу вам барский дом будет.

Барский дом скрывался за высоким частоколом. Подъезжая к воротам усадьбы, Ушаков мог видеть только черепичную крышу да свисавшие над крышей ветви огромного дуба. На темниковщине дворяне обычно ставили дома свои на открытых местах, чтобы всем были видны их достоинства. Если заборы и ставились, то не перед фасадом, а позади дома для ограждения сада. В Акселе же саженным забором оберегался не только сад, но и сам барский дом вместе с примыкавшими к нему скотными дворами, амбарами и прочими хозяйственными постройками.

Ворота, сработанные из прочных сосновых досок, оказались запертыми.

— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул кучер, осадив лошадей.

На его голос тотчас залаяли собаки. Но вот ворота чуть приоткрылись, и наружу высунулась лохматая голова:

— Чего надо?

Увидев Ушакова в его адмиральском обличии, голова отпрянула назад, и ворота распахнулись. Кучер направил тройку в глубь двора, кнутом отбиваясь от собак, кидавшихся со всех сторон.

Перед барским домом с вытоптанной чахлой травой сидел в плетеном кресле уже немолодой человек, по всему, сам барин, — в сюртуке и со шпагой на боку. Перед ним стояли на коленях три крестьянина, что-то вымаливая. Кроме этих крестьян, здесь находился еще лохматый привратник, открывший Ушакову ворота. Склонившись над барином, он что-то говорил ему. Наверное, докладывал о приезде незнакомого военного.

55
{"b":"99720","o":1}