ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Когда девушки закончили, Фанашила пошла в детскую, а Иэль и Бурулан, все еще хихикая, повели Эсменет к туалетному столику и косметике — такое изобилие ей и не снилось в Сумне. Любуясь всеми этими кисточками, красками, пудрами, она винила себя за проснувшуюся жадность к вещам.

«Я заслужила это»,— думала она и ругала себя за слезы, выступающие на глазах.

Иэль и Бурулан замолчали.

«Это больше... больше того, что можно отнять».

С восхищением глядя на свое отражение, Эсменет видела тот же восторг в глазах рабынь. Она была прекрасна — прекрасна, как Серве, только с темными волосами. Эсменет почти поверила, что усилия множества людей, сделавших из нее эту экзотическую красавицу, стоили того. Она почти поверила, что все это — настоящее.

Любовь к Келлхусу цеплялась за ее душу, как воспоминание о тягостном преступлении. Иэль погладила госпожу по щеке — она была самой разумной из служанок и прежде всех замечала печаль Эсменет.

— Красивая,— проворковала она, устремив на хозяйку внимательный взор.— Как богиня.

Эсменет сжала ее руку, затем потянулась к своему все еще плоскому животу.

«Это настоящее».

Вскоре они закончили, и Фанашила пошла за Моэнгхусом и Опсарой, его кормилицей. Затем явились рабы с кухни и принесли завтрак. Эсменет позавтракала в залитом солнцем портике, между делом расспрашивая Опсару о сыне Серве. В отличие от личных рабынь Эсменет Опсара вечно подсчитывала все, чем услужила своим новым хозяевам,— каждый шаг, каждый ответ на вопросы, каждую выполненную работу. Иногда ее просто распирало от наглости, но она удерживалась на грани непослушания. Эсменет давно заменила бы ее, не будь кормилица так предана Моэнгхусу. Опсара считала его таким же рабом, как она сама, невинным дитятей, которого надо защитить от хозяев. Пока он сосал ее грудь, она напевала ему невыразимо прекрасные песни.

Опсара не скрывала, что презирает Иэль, Бурулан и Фанашилу. Девушки посматривали на кормилицу со страхом, хотя Фанашила порой осмеливалась фыркать в ответ на ее замечания.

После завтрака Эсменет забрала Моэнгхуса и вернулась к своей постели под балдахином. Некоторое время она просто сидела, держа ребенка на коленях и глядя в его бессмысленные глазки. Она улыбнулась, когда он крошечными ручонками схватился за свои крошечные ножки.

— Я люблю тебя, Моэнгхус,— проворковала она.— Да-да-да-да-да-а-а.

Все равно это казалось сном.

— Никогда больше ты не будешь голодать, милый мой. Я обещаю... Да-да-да-да-да-а-а!

Моэнгхус радостно заверещал от щекотки. Она рассмеялась, усмехнулась в ответ на суровый взгляд Опсары, а затем подмигнула, глянув на сияющие лица своих рабынь.

— Скоро у тебя будет маленький братик. Ты знаешь? Или сестричка... И я назову ее Серве, как твою маму. Да-да-да-да-да-а-а!

Потом она встала и отдала ребенка Опсаре, дав понять, что сейчас уходит. Все упали на колени, исполняя утренний ритуал по-

корности — девушки так, словно это их любимая игра, а Опсара — словно ее руки и ноги вязли в песке.

Глядя на них, Эсменет впервые после встречи в саду подумала об Ахкеймионе.

Она наткнулась на Верджау: он шел по коридору в свой кабинет, нагруженный множеством свитков и табличек. Пока Эсменет поднималась на возвышение, он раскладывал свои материалы. Писцы уже заняли места у ее ног, на коленях перед невысокими пюпитрами, которые так любили кианцы. Верджау пристроил отчет на сгибе локтя и встал между ними на расстоянии нескольких шагов — прямо на дерево, вытканное на алом ковре.

— Прошлой ночью были задержаны двое тидонцев, они писали ортодоксальные призывы на стенах казарм Индурум.

Верджау выжидающе посмотрел на Эсменет. Писцы быстро записали его слова, и их перья замерли.

— Кто они по положению? — спросила она.

— Из касты слуг.

Подобные инциденты всегда внушали ей невольный страх — не перед тем, что может случиться, но перед тем, какой из этого следует вывод. Почему они упорствуют?

— Значит, они не умеют читать.

— Возможно, они перерисовывали значки, написанные для них кем-то на обрывке пергамента. Похоже, им заплатили. Кто именно — они не знают.

Несомненно, это нансурец. Очередная мелкая месть Икурея Конфаса.

— Довольно,— ответила Эсменет.— Пусть их выпорют и вышлют.

Легкость, с какой слова слетели с ее губ, ужасала Эсменет. Один ее вздох — и эти люди, эти жалкие дураки могли бы умереть в муках. Вздох, который мог стать чем угодно — стоном наслаждения, удивленным вскриком, словом сострадания...

Это и есть власть, поняла Эсменет: слово превращается в дело. Стоит ей сказать — и мир будет переписан. Прежде ее голос рождал лишь прерывистые вздохи, подгоняющие семяизвержение.

Прежде ее крики могли лишь предвосхищать несчастья и обольщать, выманивая ничтожную милость. Теперь же ее голос сам стал милостью и несчастьем.

От этих мыслей у нее закружилась голова.

Она смотрела, как писцы записывают ее приговор. Она быстро научилась скрывать свое ошеломление. Она снова поймала себя на том, что прижимает руку — левую руку с татуировкой — к животу, словно то, что зрело в ее утробе, было священным даром для всего сущего. Может, весь мир вокруг — ложь, но ребенок в ней... Ничто другое не дает женщине большей уверенности, даже если боится.

Какое-то мгновение Эсменет наслаждалась ощущением тепла под своей ладонью, уверенная, что это всплеск божественности. Роскошь, власть — это мелочи по сравнению с другими, внутренними переменами. Ее чрево, бывшее постоялым двором для бесчисленных мужчин, отныне стало храмом. Ее ум, прежде пребывавший во мраке невежества и непонимания, стал маяком. Ее сердце, прежде бывшее помойкой, стало алтарем... для Воина-Пророка.

Для Келлхуса.

— Граф Готьелк,— продолжал Верджау,— трижды ругал нашего господина.

Она отмахнулась.

— Дальше.

— При всем моем уважении, госпожа, мне кажется, что это дело заслуживает большего внимания.

— Скажи мне,— раздраженно спросила Эсменет,— а кого граф Готьелк не ругал? Вот когда он перестанет прохаживаться по поводу нашего владыки и господина, тогда я буду беспокоиться.

Келлхус предупреждал ее насчет Верджау. Этот человек недолюбливает тебя, говорил он, потому что ты женщина. И по природной гордости. Но поскольку и Эсменет, и Верджау понимали и принимали его бессилие, их отношения стали скорее соперничеством брата и сестры, а не противостоянием врагов. Странно иметь дело с людьми и знать, что никаких тайн не утаишь, никаких мелочей не скроешь. На взгляд постороннего, их противосто-

яние было помпезным, даже трагическим. Но между собой они никогда не думали о том, что скажут другие,— ведь Келлхус был уверен, что они все понимают.

Эсменет одарила Верджау извиняющейся улыбкой.

— Прошу, продолжай. Он недоуменно кивнул.

— Среди айнонов еще одно убийство. Некто Аспа Мемкумри, из людей господина Ураньянки.

— Багряные Шпили?

— Наш осведомитель утверждает, что так.

— Осведомитель... ты имеешь в виду Неберенеса.— Когда Верджау кивнул, она сказала: — Приведи его ко мне завтра утром... тайно. Нам нужно точно узнать, что они делают. А пока я переговорю с нашим владыкой и господином.

Лысый наскенти отметил что-то на восковой дощечке, затем продолжил:

— Граф Хулвагра был замечен за отправлением запрещенного обряда.

— Пустяки,— ответила она.— Наш господин не запрещает своим слугам иметь суеверия. В основе верности лежит не страх, Верджау. Особенно если речь идет о туньерах.

Снова росчерк пера, повторенный всеми писцами. Секретарь перешел к следующему пункту, на сей раз не поднимая глаз.

— Новый визирь Воина-Пророка,— сказал он бесцветным голосом,— кричал в своих покоях.

У Эсменет перехватило дыхание.

— Что он кричал? — осторожно спросила она.

— Никто не знает.

Думать об Ахкеймионе всегда было немного горько.

— Я сама с ним поговорю... Ты понял?

— Понял, госпожа.

— Что-нибудь еще?

— Только списки.

15
{"b":"99733","o":1}