ЛитМир - Электронная Библиотека

– Отказ ливонцев платить дань – для Москвы только предлог. Это известно каждому младенцу. Ливония – лакомый кусок. Ливония – выход к морю. Москва – монстр… наползающий с востока ужасный аспид, нацелившийся задушить за Ливонией Литву, за Литвою – польскую Корону, а за Короной и священную Германию…

– Господа! Господа!… – вмешался хозяин дома. – Ульрике права: Герд, ты слишком занимаешь уважаемых гостей… Нельзя ли обратиться к иной теме, приятной для всех и более приличествующей торжеству?

Герд не ответил. Глаза его были черным-черны, а лицо бледно. Крепко сжатые кулаки упирались в край стола, и все тело его заметно подалось вперед, будто изготовилось к долгому противоборству. Не иначе, Герд мог еще много сказать этому «купцу», прикинувшемуся вначале совершенным простачком. Герд остывал очень медленно.

Воспользовавшись наступившим затишьем, Ульрике стала предлагать гостям отведать новых блюд. Все пробовали и хвалили. Алина и Гертруда сказали, что возьмут себе новых кухарок и непременно из Везенберга. Так они пытались острить, дабы сгладить неприятное впечатление, оставшееся после спора между молодыми господами. Потом общий разговор устремился в другое русло, более легкое, далекое от деяний государей и противостояний держав. Говорили о том о сем, а в общем ни о чем – лишь бы не возникло новых оснований для досадных разногласий. В конце концов уйти от ссоры удалось…

Молодые дамы за общим разговором украдкой поглядывали на Месяца и Морталиса, господин Бюргер все чаще произносил тосты, которые становились все длиннее, а Герд за каждый из тостов исправно пил, имного ел, и бледнел все больше, от чего глаза его казались все чернее.

Проспер Морталис приметил лютню в углу зала и, почувствовав себя к тому времени достаточно привольно, предложил застолью песнь, которая, по его мнению, могла всем усладить слух. Нежно зазвучали струны лютни, глаза Морталиса вдруг обрели лукавое выражение:

У Анхен моей бедра -
Как скулы корабля.
Хожу томленьем полный,
С весны печален я.
А грудь у милой Анхен -
Волна играет с волной.
В пучину такую без страха
Я бросился б с головой.
Глаза ее желанные -
Как взглянут, так съедят.
Увы! Глаза той Анхен
Не на меня глядят…

Действительно, эта «изящная» песнь всех развеселила. Алина и Гертруда захотели танцевать. А Ульрике вспомнила, что тетушка из Франции прислала ей недавно сборники танцев, изданные Пьером Аттеньяном. Правда, сборники были несколько староваты, но это ничего: под старую музыку можно танцевать с таким же наслаждением, как и под самую новейшую. К тому же, Ульрике была уверена, что ни Алина, ни Гертруда еще не слышали ничего подобного. Она села за клавикорд и сыграла сначала медленную величавую павану, затем быструю веселую гальярду, снова павану, но уже не величаво-торжественную, а нежную… Гертруда танцевала с Морталисом, Алина – с Гердом. Бюргер и Месяц не танцевали. Первый сказался старым – он уже относил себя к тому возрасту, когда созерцание танца приносит больше удовольствия, нежели сам танец. Второй попросту не умел танцевать – в то время, когда его сверстники постигали изящное искусство танца, он во мраке соловецкого подземелья душил крыс.

Наконец Ульрике перестала играть и спросила Морталиса, не смог бы он исполнить одну из гальярд на лютне. Датчанин ответил, что преохотно. Он тут же взял лютню и после двух-трех проб заиграл известную уже гальярду довольно уверенно. А Ульрике пригласила танцевать Месяца. И хотя тот отказывался, она вытянула его на круг и принялась показывать основные фигуры. Кое-что у Месяца получилось сразу, кое-что пришлось повторить; и к тому времени, когда Морталис заиграл музыку чисто, без ошибок, без сбивок, Иван Месяц уже мог танцевать достаточно сносно для того, чтобы доставить удовольствие даме. Когда Месяц перестал думать о собственных руках и ногах – куда и после чего их поставить, как отвести, чтобы получилось что-нибудь хотя бы немного похожее на танец, – вниманием его полностью завладела прекрасная Ульрике. Он увидел близко ее глаза, – когда, кроме него, никто не мог увидеть их, – и понял, что это были его глаза, для него, что Ульрике больше ни на кого и ни при ком не пожелает глядеть так; и она не прятала глаз, не прятала душевного приятия его, она сейчас забыла всех и помнила только о нем: это теперь была его тайна и его отрада, ибо он, подобно любимому человеку, был допущен в ее мир и, подобно Богу, сумел заглянуть в ее сердце. Когда в ганце их лица сходились поближе, он улавливал дыхание ее, и оно было такое чистое, – нежнее нежнейшего ладана, или елея, или бальзама, – что кружило ему голову; и дыхание ее было бесконечно знакомо, лишь подзабыто со временем, – это было, как будто, дыхание его матери, это было дыхание всех матерей и одной – единой, вечной, прекрасной – той, что явилась ему некогда с чудотворной иконы…

Алина и Гертруда в это время сидели рядом и следили за танцующей парой. Они были довольны сегодняшней музыкой, и возбуждение их после подвижной гальярды еще не улеглось; они овевали себя веерами и, переводя дух, обменивались замечаниями.

– Какой пригожий россиянин! – блестели глазки у Алины.

Гертруда, ловя взор Морталиса, улыбнулась:

– А датчанин разве плох?

– Ах, посмотри на Ульрике! Она сегодня совсем не похожа на себя. Неужели россиянин так подействовал!… – Алина недоуменно хлопала ресницами. – Посмотри, она совсем забыла, что у нее есть жених. Ты видишь, она едва не упала господину Иоганну на грудь. Какая неловкая!… Ах, право, мне жаль Герда!…

– Герд сегодня много пьет.

– Я понимаю Герда. Ульрике так неприветлива с ним.

– Быть может, всему виной бедность Герда?.. – Гертруда поймала наконец взгляд Морталиса, и они кивнули друг другу.

– О нет! Ты не знаешь! – вдруг вспомнила Алина. – Я слышала, что Герд теперь очень богат. Его простые одежды – блажь… может, привычка… или каприз…

– Герд? Богат?..

Потом Ульрике опять играла на клавикорде. Алина танцевала с Месяцем, Гертруда с Морталисом. Бернхард Бюргер и Герд оставались за столом и, подливая один другому вина, говорили о потерянных бюргеровских кораблях. Правда, до господина Бюргера дошли слухи, будто в одной из сельских церквей где-то недалеко от Штральзунда хранится часть имущества с каких-то кораблей, но подробности ему не известны – чьи корабли, какова причина их гибели, какое время гибели, что за имущество. Для того чтобы это узнать, нужно ехать в Штральзунд. Но дела не отпускают: с одной стороны – потеря времени, которая может обернуться крупными убытками, с другой – жалкие останки кораблей. Но ехать-то все равно надо. Вот и откладываешь со дня на день… Герд же выразил готовность помочь в этом деле; он сказал, что, поскольку часто бывает в Штральзунде, мог бы заглянуть в ту церковь и осмотреть хранимое имущество, даже снять копию с описи. Бернхарда Бюргера это любезное предложение очень обрадовало. Он сказал, что если Герд сумеет что-нибудь прояснить, то Фареркомпания сверх благодарности сделает ему небольшой памятный подарок. «Пет, никакого подарка не нужно! Достаточно и того, что мы с Ульрике…» – Герд не стал договаривать. Они ударили по рукам и выпили еще вина.

Со стороны казалось – Герд так занят беседой с хозяином дома, что не замечает ничего вокруг – ни того, как переменилась Ульрике, ни того, что россиянин, с которым он недавно схватился в словесном поединке, обучился танцевать, и ни того, что Ульрике танцевала с россиянином и во второй, и в третий раз. И будто бы не слышал Герд, как этого наглеца-россиянина и прекрасную Ульрике шут Морталис объявил лучшей парой на танцах в Бюргерхаузе. И если он, Герд, в начале встречи имел основания назваться женихом, то должен был присматривать за своей невестой, дабы не иметь потом основании скрестить с застольным недругом не только речи, но и мечи, – ибо россиянин был совсем не плох собой, и немало образован, и деликатен, и умел держаться непринужденно в обществе дам – качества, которые всегда нравятся дамам. Однако Герд как будто не видел Ульрике и не замечал россиянина; Герд рассказывал господину Бюргеру, что наконец-то пошли в гору его дела, и он имеет выгодные заказы, и уже расплатился с долгами, и если ничто не изменится, то Фареркомпания может однажды обрести в его лице надежного компаньона. Герд, без сомнения, был сильный человек; даже в изрядном подпитии он хорошо владел своим лицом. И только иногда, когда в общем разговоре слышался голос Месяца, Герд слегка мрачнел и весь напрягался, словно хищная птица, приготовившаяся спрыгнуть со скалы и расправить крылья.

56
{"b":"99749","o":1}